***
В детстве Далмат верил, что его семья — святая и непорочная. Ему эту веру розгами загоняли под кожу, но реальность оказалась совершенно иной. Раньше он жил там, где сияли позолоченные зеркала. Сейчас их заменили лики святых, следящие за каждым шагом с потрёпанных стен. Они наблюдали за ним ранним утром, провожали взглядами по пути на трапезы, осуждали перед вечерней молитвой: словно знали, что слишком часто ему нечего сказать. Пару раз мальчишка позволял себе шалость: перед картинами прыгал туда-сюда, проверяя, успеют ли за ним нарисованные глаза. Они всегда успевали.
Зеркал было мало. Далмата удивляло, насколько много их было в прошлом жилище. Без отражения растерялось осознание собственного "я", перемены в собственном лице мальчишка мог разглядеть лишь в раковине, где он с трудом затыкал слив ладонями, либо в ведре, когда требовалось что-то отмыть, а он зависал, разглядывая мутную воду. На место отца встал мрачный настоятель, чей голос звучал как приговор.
«Ты — нож в руке Господа. Ножи не плачут, и не жалуются. Они служат высшей воле.»
В общем, декорации сменились, но многое осталось почти что прежним.
Первое «чудо» случилось с ним в 10 лет.
Мальчик, дрожа, поднёс факел к соломе у ног еретика. Голоса кружились хороводом, они твердили, что это честь, их долг, служба. Далмат же вспоминал о своей матери. Правда ли она свела с ума отца? Это из-за неё он был так холоден и груб? Но почему именно она дарила ему свои прикосновения? Неужели это была попытка столкнуть с пути истинного? Но стала бы настоящая ведьма читать Библию? Могла ли она вообще держать её в руках?
Факел обессиленно упал из рук, едва не спалив одежду. Пламя взвыло. Кожа чесалась и горела так, будто горел он сам. На секунду он в кричащем лице увидел что-то женское, но потом встряхнул головой и наваждение прошло. Настоятель впервые погладил его по голове. Раньше так делала только она. Мальчишка терялся в ощущениях: противно ли ему? Приятно? Что вообще нужно испытывать? По каждому позвонку, сверху вниз, прошла волна холода. В глазах темнело, пальцы оцепенели будто всё ещё держали древко факела. Новый «он» родился в пепле очищающего костра.
***
С годами чужие догмы врастали в его сознание, точно стальные прутья погружаются в плоть несчастных, обречённых на смерть под пытками. Отец не зря старался, подбирая учителей: Далмат старался не задавать лишних вопросов. Если приказали — значит так нужно. В его обязанности не входило вынесение приговоров, лишь исполнение чужой воли, что шла свыше. Теперь он понимал суть той фрески: лучше уничтожить дорогого брата, чем допустить его грехопадение. В страданиях очищается душа. Без грешной оболочки и в костре даже самые извращённые способны наконец узреть суть. Они лишь помогают им исправиться.
Он стал совершенным орудием. Выбора не было, ведь никто не потрудился научить его быть человеком.
Казалось в зале потемнело и тени подобрались ближе. Верхновный Инквизитор положил костлявую руку на его плечо и Далмат позволил себе поднять голову.
Что я должен сделать?
Пальцы медленно сжались. Юный инквизитор сжал губы, чувствуя всё тот же ледяной холод, проскользнувший по каждой его косточке и пересчитавший рёбра.
— Что должно, Далмат. Они начинают поднимать на нас головы и скалить зубы.
Верховный покачал головой. Его конечности плохо слушались, пальцы до боли сжали молодую плоть. Далмат вновь склонил голову в почтительном поклоне и с трудом подавил шумный вздох.
Чтобы переключиться он коснулся кончиками пальцев эфесе меча — холодная сталь, видевшая слишком многое и ни разу его не предавшая, дарила сознанию покой.
— Страх — милость Бога, сын мой. А боль — Его язык. Ты всего лишь буквы в Его приговоре, так пусть не настигнут тебя сомнения. Ступай, неси его слово.
Ведьма без имени
Она росла в избушке, что летом пряталась в низкой кроне старого дуба. Мудрое дерево, чьи ветви столетиями тянулись к небу, теперь близилось к земле - дуб укрывал дом в своих объятиях, словно малое дитя. Её семья веками жила здесь: когда-то нескладная и простая хижина с каждым новым поколением крепчала, обрастала новыми комнатами. Стены, когда-то кривые и скрипучие, с годами закаменели от времени и забот жильцов. Окна обзавелись резными наличниками на которых так любили резвиться солнечные зайчики, ненароком проскочившие через листву. Но самой любимой частью избы оставались дверные проёмы: на каждом косяке золотились зарубки — история семьи, вымеренная в локтях и ладонях. Дом — родной. Любимый, тёплый и живой. Он дышал смолой и мхом, согревал нуждающихся печным теплом, общался скрипом ступеней и хранил тайны крепче любых замков.
Дни Морены текли в бесконечном круговороте дел – здесь никогда не было тихо, никогда не было спокойно, не оставалось свободной минуты. Утро начиналось со стука косы о точильный камень – отец уходил на покос еще до восхода, когда трава была влажной от росы и легче поддавалась лезвию. Мать доила корову Зорьку, а бабушка выгоняла стадо гусей на реку, где они, шипя, гонялись за мальчишками. Девушка привыкла к шуму, привыкла к людям, что вечно приходили в их дом. Соседка-Арина заглядывала за травой от бессонницы, кузнец - посоветоваться, как уберечь новую сбрую от злых глаз, а мелкая ребетня любила послушать страшные сказки у печи. Никто не звал бабушку ведьмой. Морена себя тоже такой не считала – лишь помогала. Шептала над водой, вязала узлы-обереги, клала травы под порог. Просто делала то, что знала и умела. А после – возвращалась к прочим семейным делам.