После той ночи зима словно смилостивилась - морозы ослабли, снег таял нехотя, оставляя после себя мокрые, чёрные проталины. Весна пришла яркая, шумная, с капелью на сосульках и первыми подснежниками. Весна ворвалась в деревню яркими красками и звонкой капелью. Луга покрылись молодой зеленью, а яблони зацвели, наполняя воздух сладким ароматом. Только вот странное дело — Арина с мужем так и не появились в доме Морены. Лишь маленькая Ольга, словно забыв о запретах родителей, то и дело прибегала к избушке травницы. Приносила она веночки из первых весенних цветов, да ещё всякие детские сокровища — гладкие камешки с причудливыми узорами, искусно вырезанные из дерева фигурки, даже самодельные куклы из травы. Каждый раз, когда девочка появлялась у порога, Морена с теплотой принимала её дары, но вскоре её родители, узнав об этих визитах, строго-настрого запретили Ольге ходить к ней и обозвали молодую девушку ведьмой.
С тех пор всё пошло нгаперекосяк. Люди стали коситься, перешёптываться за её спиной. Даже те, кто раньше приходил за помощью, теперь делали вид, что не замечают её. Особенно больно было на Ивана Купала - Морена, как и все девушки, плела венки, прыгала через костёр, но постепенно осталась одна. Подруги отдалились, парни избегали её взгляда. Она ушла с праздника раньше всех, сжимая в руках незаплетённый венок.
Морена чувствовала, как внутри растёт тревога. Что случилось? Почему люди так изменились? Неужели спасение маленькой Ольги стало причиной всеобщего неприятия? Она же живая, здоровая!
В тот вечер она вернулась домой раньше обычного, с тяжёлым сердцем и горьким осознанием того, что деревня больше не считает её своей.
Той ночью Морена не сомкнула глаз. В полусне ей мерещилась бабка, ворчащая: "Лечить - не значит нравиться". Она вспоминала, как заговаривала лихорадку пучком зверобоя, как отводила град, воткнув нож в землю. После короткого сна девушка подрывалась, и долго ещё сидела у окна, глядя на звёздное небо, и думала о том, что, возможно, её дар — не благословение, а проклятие. Если не для окружающих - то для неё самой.
А потом год выдался совсем неурожайным и худым.
Даже те, кого девушка лечила, от неё отвернулись. Люди пришли к избе, грозили факелами и кидались тяжёлыми камнями. Морена вышла на порог, гомон стих немного. Она лишь извинилась, поклонилась, а потом развернулась и ушла туда, куда глаза глядят — ведь теперь ей некуда было возвращаться.
Мать стояла у окна, беззвучно плакала, прикрывая рот руками. Отец точил косу, будто ничего не случилось. Никто боле не бросил вслед камня. Никто не перекрестился.
Плечи оплела тишина – густая, как смола. Корни и ветки цеплялись за подол юбки, просили остаться.
К полудню она дошла до межевого камня – старого, с выбитым крестом.
Здесь кончалась родная земля и начиналась чужая.
У соседней деревни старая торговка плюнула девушке вслед. Видно, слухи и сюда доползли. Морена впервые не сдержалась – перебрала травы в кармане, совершила едва приметный жест рукой. Шепнула три слова и незнакомая женщина закричала, когда её корзина вспыхнула с сухим треском.
А Морена уже бежала – не от страха, а опьянённая странной радостью от собственной мстительности, чувствуя, как вместе со страхом уходит её прежняя, покорная жизнь.
Железные псалмы
Сердце Морены никогда не прекращало свою тоскливую песнь. Оно тянулось к глухим лесам, к деревенькам, затерянным среди полей, где дым из труб стелется низко над землёй, а по утрам трава блестит от росы, будто усыпана драгоценными камнями. Но судьба распорядилась иначе — дорога привела её в шумные города, где каменные стены глухо отражали крики торговцев, а воздух был густ от запахов жаровен, выпечки и дешёвых духов. Первое время каждый город казался ей чудовищным — слишком громким, слишком тесным, слишком чужим. Но ведьме нужно было выживать. Она научилась сливаться с толпой, прятать взгляд под капюшоном, говорить мало и только по делу. На торговых площадях, где с утра до вечера толпился народ, она раскладывала скромный товар: пучки сушёных трав, склянки с мутноватыми настойками, обереги из кореньев и корешков, сплетённые тонкой нитью.
— От боли в суставах, — коротко поясняла она, указывая на тёмную мазь в глиняной плошке.
— От лихорадки, — кивала на пакетик с горьковато пахнущей смесью.
— Чтобы сон был спокойным, — и протягивала маленький холщовый мешочек, набитый лавандой и чем-то ещё, что городские не могли опознать.
— Батюшка учился в столице, лекарем был. Многому меня научил, — с невинной улыбкой врала она, легко глядя собеседнику в глаза.
Платили ей по-разному: кто медяками, кто хлебом, кто старой одеждой. Иногда — подозрительными взглядами. Но Морена привыкла. Она не задерживалась подолгу на одном месте — через неделю-другую сворачивала свой нехитрый скарб и двигалась дальше, чувствовала, когда в городе начинали что-то подозревать.
Но иногда судьба дарила передышку. В глухих слободках, на окраинах, находились те, кто принимал её без страха. Старуха-повитуха, у которой на полках стояли такие же склянки с травами. Мельник, чья дочь кашляла по ночам — Морена оставила им отвар, и через неделю девочка уже бегала по двору, румяная и смеющаяся. Хозяйка постоялого двора, у которой корова захворала — ведьма провела с ней вечер, заговаривала воду, гладила и шептала ласковые слова, а наутро животное уже жевало сено, будто ничего не случилось. За это её кормили, пускали переночевать в тёплом углу, а иногда — что куда ценнее — просто говорили с ней, как с человеком, а не с чудищем.
Но даже в таких местах она не оставалась надолго. Однажды утром собирала свой узелок, благодарила хозяев и уходила — потому что знала: рано или поздно в любом месте найдётся тот, кто вспомнит, что ведьма — это опасно. Кто перекрестится, увидев её тень. Кто начнёт рассказывать, что видел что-то неправильное.