– Уберите его отсюда, – велел герцог Эйдерледжа. – А ты, Эйтан, впредь лучше смотри, кого в свиту берешь.
Таким образом, долетело и до барона Лаверье, который, пунцовея, уже открыл рот, чтобы отдать приказ своим людям, но тут заговорил князь Амрэль, и все почтительно замолчали.
– Однако, согласно закону, просьба должна быть рассмотрена, – произнес он, глядя в озарившиеся надеждой глаза мальчишки. – Последние данные статистики сообщают, что среди донзаров герцогства Бардуаг доминирует рождаемость девочек. В связи с этим Морт Бардуаг, конечно, одобрит переход молодого сильного работника на его земли. Но вы, Фредерик, потерпите убытки, так как человеческие ресурсы, особенно в условиях напряжения отношений с чагарами, приобретают чрезвычайную ценность. А так как Эйдерледж – приграничное герцогство с высокой потребностью в солдатах, в отличие от того же Бардуага, налицо невыгодность обмена. Поэтому я принимаю сторону Фредерика Зорта и с его позволения решу этот маленький неприятный вопрос.
Отец почтительно кивнул – как показалось Дэйре, даже с облегчением. В делах донзаров герцог Зорт предпочитал полагаться на опыт своего советника, Гарона Шонди, умелого управленца, но большого засранца, заслужившего особую неприязнь Дэйры за изворотливость и лживость. Прошлое Гарона было овеяно славой свободного капитана, торгующего в опасных водах Древнего Моря, но настоящее отдавало столь сильным душком фальши и притворства, что в морскую жизнь Шонди просто не верилось. По мнению Дэйры, все моряки были людьми исключительной храбрости, честности и великодушия. Мнение складывалось из донзарских преданий Поппи и книжек из отцовской библиотеки, но она им верила. Гарон же был настолько труслив, что даже на охоту не ездил. Но по непонятной Дэйре причине его боялись все донзары – вероятно, за единственный глаз. Даже Поппи, получившая в замке налет образованности, верила, что второй глаз Шонди отдал дьяволу за способность заглядывать в душу человека. А если он туда им посмотрит, душа, непременно, загниет, а тело после этого смертельно заболеет.
Сейчас светлый князь Амрэль отчетливо напомнил ей этого Шонди, и Дэйра едва сдержалась, чтобы не скривить губы в презрении.
– Итак, – громко произнес Лорн, купаясь во всеобщем внимании, – донзар по имени Нильс остается в герцогстве Эйдерледж. За особую дерзость барон Лаверье должен всыпать ему плетей. Скажем, восемь ударов. А так как я замерз и злопамятен то на обратной дороге передам Бардуагу, чтобы плетей получила еще и эта Дженна.
Нильс не дождался, когда Амрэль замолчит. Рванувшись к князю, он схватил за узды вороную лошадь, но тут подоспела стража и отволокла разъяренного донзара от его светлости. Прежде чем Нильса увели, он успел прокричать:
– Будь ты проклят!
Нильса заткнули, вдавив лицом в землю, но слова, вырвавшиеся из разгневанного сердца, слышали все. Люди замялись, по рядам пробежала дрожь нервного перешептывания. У всех появились какие-то срочные дела, но никто не осмелился покинуть круг, потому что конь светлого князя стоял, словно гора, не двигался и сам Амрэль Лорн, с каким-то непонятным выражением разглядывая распростертое перед ним тело донзара.
– В реку его, – коротко бросил он и, кивнув герцогу, не спеша тронулся в сторону замка.
Приказ исполнили немедленно. И хотя всем хотелось посмотреть, свита поспешила за князем и Фредериком Зортом, которые принялись о чем-то переговариваться, всем видом показывая, что инцидент исчерпан. Лишь семейный капеллан герцога, Карлус Рейнгольд, остался стоять, чтобы осенить мрачные воды Марены Пармы Маленькой знаком Амирона.
Не двигалась и Дэйра, стоя на дороге и мешая охотникам. Толпа обтекала ее с двух сторон – дурная репутация безумной маркизы заставляла людей проявлять благоразумие и не связываться.
Донзары не умели плавать. Не учились сами и не учили своих детей, потому что плавание считалось привилегией вабаров. Донзарам же за подобное умение рубили руки.
Нильс тонуть не хотел. У берега, где стоял охотничий лагерь герцога, была заводь, и мальчишку не унесло по течению. Его голова то показывалась из серых вод Марены Пармы, то скрывалась в пучине, руки бесполезно стучали по водяной глади, пытаясь оттолкнуться, взгляд был остекленевший, а рот открывался в попытках вдохнуть воздух, вместо которого получал очередную порцию воды.