– Во-первых, эта телега никуда отсюда не едет, ее привезли, а не увозят, а во-вторых, ни черта ты не благодарен, потому что иначе лежал бы в кроватке, пока разрешают, и не строил из себя героя, – от гнева Дэйра на миг даже вонь перестала замечать. – К Дженне своей собрался?
Последние слова были лишними, они прозвучали ядовито, зло и ревниво, как никогда не любивший человек может говорить о чужой любви, не веря в нее и завидуя ей одновременно.
– С телегой ошибся, – Нильс вдруг закашлял, но сумел их не выдать, зажав рот руками. – Я тут уже три часа лежу, думал, что пропавшую рыбу выбрасывать повезут, а ее, оказывается, продавать будут, – добавил он, отдышавшись. – Я вам жизнью обязан, клянусь, отплачу, как только смогу. Хоть, чем отплачу, той же жизнью, но только не сейчас. Да, мне к Дженне надо, она в беде, и только я могу ей помочь.
Дэйра скривилась. Она не любила, когда люди клялись жизнью, тем самым, обесценивая ее. И вообще, не нравился ей этот глупый, влюбленный донзар, который даже убежать толково не мог. Тем не менее, она спросила, стараясь, чтобы голос не звучал слишком кисло:
– Что там у твоей Дженны? Мне, конечно, плевать, но, если ты сейчас убежишь, тебя поймают на следующий день и повесят под моими окнами, а весь замок будет еще долго смеяться над глупой Дэйрой, которая решила сохранить жизнь такой неблагодарной скотине, как ты. И громче всех будет смех Амрэля Лорна – того типа, который велел тебя утопить. А так как мне этот Лорн очень сильно не нравится, я бы не хотела его радовать. Поэтому ты мне сейчас все расскажешь.
– И вы поможете Дженне? – обрадовался парень. – О, Белая Госпожа, я даже и не надеялся.
– Еще раз назовешь меня Белой Госпожой, язык оторву, – прошипела Дэйра. – Лучше, если бы ты вернулся к Маисии немедленно, но, похоже, тебя так быстро не успокоить. Поэтому давай рассказывай, но учти, что у меня всего две минуты, чтобы тебя выслушать. Я, видишь ли, тороплюсь.
Нильс покосился на растрепанную Дэйру, попытался было понять, почему маркиза в праздничном платье лежит с ним под телегой, но быстро сдался и прошептал:
– Дженна – моя сестра. И она – шестая, к тому же, девчонка единственная, младшая. Мать при родах умерла, а отец в тот же день под лед провалился, мы с братьями одни тогда остались, решили, что сестру надо спасти, ну, и скрыли ее. Долго скрывали, то в землянке с ней в лесу жили, то по друзьям прятали. Девчонку скрывать легко было, а как выросла, поняли, что в Лаверье оставлять ее нельзя. Сосватали сестру в Бардуаг, в Аладжик, к знакомому донзару-охотнику, пришлось, конечно, доплатить за шестую, да еще и за беглянку, но мы не поскупились. Креп ее туда в телеге с пушниной повез, как раз в Бардуаге ярмарку играли. Только вот Креп вернулся лишь через два месяца, пешком, весь в ранах и один. Странную историю рассказал, никто кроме нас с братьями ему не поверил.
Нильс с трудом перевел дыхание: рассказывал второпях, постоянно сбиваясь.
– У самого Аладжика на Крепа медведи-оборотни напали. Телегу перевернули, Крепа в одну сторону погнали, а Дженну нашу – в другую. Так, Креп до самой границы с Эйдерледжем бежал. Он парень бывалый, в лесах родился, охотник, выжил. Говорит, пятеро зверей было – не меньше. Уверен, что медведи Дженну к себе забрали. Барон наш после этого случая уперся, никого из поместья не выпускал. Мы с братьями решили, что нельзя сестру в беде оставлять, стали думать, как сбежать, но Амирон от нашей семьи давно отвернулся – может, из-за Дженны, может, еще чем не угодили, кто их, богов, знает. На прошлой неделе братья в бане сгорели. Думаю, убили их, потому как не понимаю я, как четверо здоровых мужиков не смогли дверь выбить. Заперли их там, и даже знаю, кто. Мельница наша многим покоя не давала, старосте прежде всего. А я в ту ночь у барона был, печь топил, о смерти братьев только под утро и узнал, когда все дотла сгорело. Сестру мог выручить только я, да вот барон бы меня никогда не отпустил. К герцогу обратиться монах один надоумил, он же и сказку про невесту сочинил. Знал бы, чем все обернется, то просто сбежал бы, небось, к границе к Бардуагу сейчас подходил.
Для неграмотного донзара Нильс говорил весьма складно. Если бы еще на грудь ее в декольте так не пялился, Дэйра бы, может, от его истории даже всплакнула. Рыбаки оставили у телеги фонарь на земле, который хорошо освещал весь дворовый мусор, бледное лицо Нильса и ее грудь в мятых кружевах.