– Тебя послушать, так можно подумать, мы за ведьмой какой охотимся, – поморщился Амрэль. – Я тебя не просил ни целовать ее, ни заигрывать с ней. Уверен, завтра от твоей болезни и следа не останется, ну, разве что голова с похмелья поболит. Насчет Могуса с тобой согласен, но Дэйра тут не при чем. Могус занимался опасным делом, о рисках знал. Или тебе напомнить, скольких людей мы потеряли, чтобы добыть дикокаменное дерево? С дышащими цветами также. Я говорил Могусу, что для начала нам хватит четырех растений, но ему все мало. Кстати, цветок тот у Дэйры забери. Выкради, выменяй, слуг подкупи – придумай что-нибудь. Нельзя такую редкость в этой глуши оставлять.
– Может, мы не там ищем?
– Деревья и цветы обнаружили именно в Эйдерледже, и появились они лет десять-пятнадцать назад, значит, столько же должно быть и той девушке. Да и жрец про восточные земли говорил, Вырий Лес вообще похож на те места, что он описывал. Люди под пытками редко врут. Здесь она родилась, просто прячется. Я, честно говоря, и не думал, что мы ее сразу найдем, хотя бы след нащупать. Дэйру я еще проверю, но старый Эква говорил о силе и страхе, а я ничего подобного от маркизы не чувствовал.
– Зато я почувствовал! – с жаром воскликнул Георг. – Знаешь, как страшно было! Она ведь безумная, что ей в голову взбредет, то и сделает.
– Если бы она была той, которую мы ищем, тебя бы вывернуло на изнанку от одного ее прикосновения. Она должна вызывать отвращение, неприязнь, люди должны сторониться ее неосознанно, а не из боязни быть проклятыми. Вот, когда ты дикокаменное дерево впервые увидел, что ты почувствовал?
– Ненависть, – не задумываясь, ответил граф.
– Правильно, – кивнул Амрэль. – И к ней ты то же самое должен ощутить. Потому что она – чужая среди нас. А теперь задумайся, что вызывает Дэйра? Жалость! Она некрасивая, больная, ей двадцать шесть, а у нее нет ни будущего – потому что никто ее замуж точно не возьмет, ни прошлого – потому что вся ее история, судя по этому дневнику, сплошное невезение. Она сгниет в этом замке от старости, как и ее сумасшедшая бабка.
– Но донзары называли ее Белой Госпожой, Эква о чем-то подобном и говорил. Мол, народ первый признает.
– Есть у меня одно подозрение, – Амрэль небрежно бросил дневник на пол. – Не одни мы внимательно читали Сагу. Представляется, что любая девчонка, узнавшая себя в пророчестве, может захотеть в нем поучаствовать. Особенно, если другим хвастаться больше нечем. У Дэйры ни лица, ни ума, но есть врожденная хитрость. Она может притворяться. Сам подумай. Все ее «странности» начались именно в сознательном возрасте, тогда как та, которую мы ищем, отличалась бы необычным поведением уже в младенчестве. Но судя по дневнику той лекарши, у маленькой Дэйры проблем с головой не было. Они начались, когда девочка выросла, услышала или прочитала сама ту легенду, впечатлилась и решила выдавать себя за Белую Госпожу. Притворяться несложно, когда ты любимая дочь герцога. Фредерик в ней души не чает, явно с детства во всем потакал. Заставить донзаров называть себя Белой Госпожой тоже нетрудно. Ненавидеть животных, притворяться, что слышишь голоса, спать до обеда, странно себя вести – да любой актер справится, а Дэйра, в чем недурна, так это в притворстве. Нет, мой дорогой друг, это не она, но до отъезда я намерен поставить девчонку на место.
У Дэйры задрожало перед глазами, и она вспомнила, что забыла дышать. Она не понимала ни слова из того, что говорил Лорн, кроме того, что вляпалась во что-то такое, от чего следовало бежать далеко, за Вырий лес или еще дальше. О какой Саге говорили эти чокнутые столичные вабары? Какую ведьму они искали в Эйдерледже? И какого жреца замучили насмерть, чтобы тот подтвердил бредовые фантазии своих мучителей? Нет, прав был отец, когда говорил, что страной правят безумцы. На границе бушевали чагары, а Лорны искали Белую Госпожу. Они серьезно?