Со скрипом, протирая на древнем линолеуме широкую полосу, дверь отворилась и явила за собой бескрайнее сверкающее пространство о котором Константин, с самого начала этого безумного дня не переставал втайне вздыхать.
Он сделал шаг и жгучий ветер свободы дунул ему в лицо, заставив прищуриться от едкой, мелкой пыли, которую игривый воздушный поток вздымал с верхушек одиноких барханов, что примостились в кольце угрюмой каменной породы, как редкие животные в клетке зверинца.
Курьер огляделся - он снова был одет в знакомый по снам непритязательный костюм - вытертые джинсы с псевдомедными заклепками, куртка из кожзаменителя сделанная в далекой экзотической Турции, да тяжелые ботинки на толстой подошве - яркой и глупой молодежной окраски. Непрозрачные очки в толстой пластиковой оправе давно вышедшие из моды и защищавшие глаза от палящего солнца торчали из правого верхнего кармана.
Впереди лежала земля - пустынная и унылая, она хранила и пестовала свои горькие воспоминания, что лежали на ней подобно тяжелой серой печати. Что-то случилось здесь - давным-давно, что-то нехорошее, прошедшее по окрестным холмам подобно бешеной буре сметая все следы мира и процветания.
Впрочем, скорее всего и до катаклизма, эта обитель уныния не могла похвастать особым богатством.
Константин шел вперед, километр за километром, его привычные к ходьбе ноги почти не знали усталости. Палило солнце, слабый ветерок гонял по каменистой почве скомканные шарики промасленной оберточной бумаги, а вокруг валялся техногенный мусор - остатки ныне сгинувшей цивилизации - всяческого рода железки, пружины от задней подвески "жигулей", смятые жестянки "кильки в томате", будильники "слава" и "полет" - все без стрелок, алюминиевые ножи и вилки с таинственной надписью "нерж", чугунные олимпийские мишки с улыбками идиотов, стальные календари-перевертыши с навеки застывшим числом тринадцать, да битые бутылки из-под портвейна "агдам" и "солнцедар".
Где-то здесь, в глубинах этой негостеприимной земли скрывался вход, нет, скрывались врата, выход в подъезд номер один, где могли быть еще живые люди потерянные, дезориентированные, испуганные за свою жизнь и свой рассудок.
О том что он, в сущности, находится в одной из квартир, Полякову напоминали только изредка встречающиеся одиноко стоящие стены - остатки обрушившихся домов - оклеенные одинаковыми безвкусными обоями в розовый цветочек.
Через два часа он достиг утлой деревеньки расположившейся в угрюмой, похожей на кратер котловине. В наспех собранном из разнокалиберных гнилых бревен бараке трое обросших, бомжеватых личностей, напряженно слушавших молчащий картонный динамик, неприветливо зыркнули воспаленными глазами на Константина и на его вопрос о ближайшем крупном городе, махнули рукой в сторону встающего солнца. Помимо солнца, в том направлении, должен был находится город Сарайск - самый большой (и единственный) культурный центр этих познавших беду земель.
До Сарайска курьер добирался еще часа три, сначала пешком, а потом на пронзительной скрипящем средстве местного сообщения - потерявшем цвет кузове "запорожца" поставленного на тележное основание, в который была запряженная старая кобыла по кличке Манька.
Владелец транспорта, пьяный и веселый дедок Николаич, всю дорогу тешил Полякова последними новостями столичной жизни, густо мешая их с немудреными, душевными наставлениями.
-Ты сынок, как в городе-то окажешься, ты рот не раскрывай - не ворона, чай. Враз облапошат - это у них мигом. Со стервятниками не связывайся, божество почитай, а как прижмут - деньги отдай. Деньги, они - тьфу, жисть важнее. И оружие на виду не носи - обидеться могут и головенку тебе снесут.
Впрочем, применить на практике полученные знания, Поляков так и не смог. Въезд в Сарайск им преградила неряшливо собранная из шиферных листов пограничная будка с прилагающимся полосатым шлагбаумом. Поверх будки, меж двух бетонных фонарных столбов, трепетала на ветру алая растяжка с коряво выписанными буквами:
"Автоматическая КПП. Предъявите документ". Судя по всему, на всем посту автоматическим являлся только древний как небо АК-47 в руках подошедшего пограничника. Страж порядка хмуро смотрел на подъезжающий экипаж, переминаясь выглядывающими из-под длинной линялой шинели кроссовками "адидас". Проверив захватанный документ, полученный от Николаича, пограничник воззрился на Полякова с нехорошей заинтересованностью и показал дедку три поблескивающие медью монетки. Что значила сия пантомима курьер спросить уже не успел, потому что Николаич, не с того не с сего, хакнув, опустил на голову Константина недопитую в пути бутылку "южной полночи". Полночь, не замедлила наступить.
-Ну, проснись, соколик! - сказал тьма, - тебе чего тут надо, а?
Константин поднял голову и тупо уставился на говорящего. Мысли путались. Чем-то Полякову была знакома эта обрюзгшая рожа, на которой явственно отпечатались все многочисленные пороки предков.
-Да ты приди в себя, - повторил этот тип, похлопывая по изрисованной поверхности древней, рассыхающейся столешницы, - давай, новый день настал.
Видно этого не было - они находились в очень тесном закрытом помещении. Курьер скосил глаза на унылые некрашеные стены с полинявшими от времени ломкими постерами "безумного Макса" и рисованными плакатами к фильму "первая перчатка". У единственной двери обретался еще один солдат в вытертой шинели без знаков различий и в ярком пластмассовом хоккеистском шлеме. Автомата воину не дали и он довольствовался остро заточенным прутом арматуры.
Помимо солдата и потасканного типа комната была полна древними подшивками газеты "советский спорт" за октябрь 79ого года. Поляков вновь уставился на зачуханного и тотчас узнал его.
-Я в Сарайск шел, - сказал Константин рассудительно, - никаких претензий ни к кому... Говорят, у вас здесь есть врата.
-А то! Есть, конечно, - довольно улыбнулся зачуханный, - врата есть, а вот со спортивным просвещением у нас плохо. Не идет народ в спортсмены, что ты будешь делать! Короче, я хан Юрик. Я здесь главный судья, тренер и комментатор. В общем, я здесь самый-самый.
-Вон куда забрался, - пробормотал Поляков, - ну, хорошо, ты - тренер. А я то, для чего тебе нужен?
Хан Юрик довольно заулыбался и невежливо ткнул в Полякова грязным кривым пальцем:
-Я ж грю, в спортсмены не идет никто, демоны! Умные все стали, итить их! Как что - прячутся. А у нас с каждым поколением все более хилый народ рождается. Своих скоро и брать перестанем. Вот и приходится пришлых ловить, да спортсменами делать.
-Так тебе спортсмен нужен? А кто сказал, что я тебе в спортсмены пойду?
-Ты вона какой здоровый, - сказал Юрик, с ухмылкой, - выдержишь долго... может быть даже до конца дойдешь! А кто сказал? Тебе ведь во врата нужно? Так они заперты все равно, кого попало туда не пускают. Меня только, да победителей Эстафеты.
-Что еще за эстафета?
-О, демона вошь! Эт-та, братец наше главное культурное событие года. Спортивное состязание и религиозный праздник! Рассказывать тебе о нем не буду, сам увидишь, но народ это любит, обожает. Ну что, пойдешь ко мне спортсменом?
Поляков посмотрел в бегающие глаза хану Юрику и не увидел там ничего кроме провинциальной хитрости и немалой доли жестокости.
-У меня есть выбор? - спросил курьер.
Юрик широко улыбнулся и кивнул солдату у дверей. Тот встрепенулся, дернулся как заводная машинка, и с диким воплем метнул свое копье в сторону остолбеневшего Константина. Арматура просвистела у самой головы курьера и с грохотом на четверть вошла в плакат "первой перчатки", продырявив черно-белую голову нарисованному боксеру. Оказавшейся свободной рукой солдат нервно взмахнул в воздухе и неумело отдал честь.
-Я согласен, - быстро сказал Поляков, как только обрел дар речи.
-Ну и ладушки! - посветлел лицом Юрик, - будешь моим спортсменом, и демона только кобенился? Пройдешь - сам тебя во врата отведу! А не пройдешь звиняй, брат, тогда тебе уже ничего не надо будет... Ну, бывай, побегу утрясать в министерство. А ты пока в себя приходи, как надо позовут.