Комната была в относительном но порядке. Голова, кстати говоря, прошла, Викина таблетка действительно помогла. Он пошел в душ, под струями прохладной воды, казалось, и на душе становилось легче, и голова думала яснее. Почистил зубы, одежду свою бросил в стирку, одел все свежее – серую тенниску и другие джинсы. Попытался было лечь на кровать и поспать. Но сон не шел ни в какую. И тогда он принял решение тихо и незаметно исчезнуть, как и Галя, только без посредства балкона (его бы водосточная труба точно не выдержала) и захватив куртку и ключи от машины...
Гаишников, которые могли его тормознуть и докопаться, что вчера он употреблял, он не боялся. Ему вообще было плевать, он только одного хотел – поскорее вырваться из Алушты и на как можно дольше. Уютный городок за последние сутки на него давил. Так вперед, туда где свободнее! А где такое? В горах! Но на Ай-Петри чересчур многолюдно, Большой Каньон, Чуфут-Кале... двести процентов из ста нет! Что остается? В голову приходит разве что Демерджи, а конкретнее Долина Приведений, куда они кстати и собирались сегодня... “Их” больше нет, он там будет один.
Он без проблем выехал из города, над которым все-так же висело покрытое легкими тучами тоскливое небо, с которого и солнце не выглядывало никак, выехал на шоссе и пошел по прямой в сторону Лучистого, где и было подножие Южной Демерджи. Из динамиков играл спокойный, размеренный рок, который успокаивал и это было довольно парадоксально...
“There’s an army on the dance floor.
It’s a fashion with a gun, my love. In a room without a door A kiss is not enough in. Love my way, it’s a new road. I follow where my mind goes. They’d put us on a railroad, They’d dearly make us pay For laughing in their faces. And making it our way. There’s emptiness behind their eyes, There’s dust in all their hearts. They just want to steal us all And take us all apart But not in. Love my way, it’s a new road. I follow where my mind goes. Love my way, it’s a new road I follow where my mind goes”.
Думать над смыслом песни, подходит ли она или нет к его ситуации, он не хотел. Он упорно следил за петляющим по серпантину шоссе, держал руль обеими руками и лишь краем уха ловил музыку.
Наконец, он свернул с дороги на проселочную, по указателю “Долина приведений”, и вскоре уже, запарковавшись, заглушил машину и в задумчивости вышел на улицу. Рядом с его авто стояло еще штуки три машин, еще где-то вроде тут должны были как всегда сновать со своими экскурсиями джипперы, но он знал, что все эти люди вряд ли нарушат его одиночество, которое сейчас было ему временно, но необходимо, как воздух. Ха, когда-то он это одиночество ненавидел и в глубине души даже страшился. А теперь он сам к нему стремится. НЕодиночество бумерангом по голове ударило. Опять.
Он не знал, сколько так бродил в одиночестве по склонам и покоряемым в пределах возможности вершинам, пока наконец не оказался на каком-то выступе, за которым внизу простиралась пропасть, а впереди невероятно красивый горный пейзаж в легкой дымке, которая, впрочем, могла ему и привидеться, он такого не исключал. Красота. Тишина. Умиротворение. Одиночество. И какое-то ощущение недосягаемости, оторванности от реального суетного мира, которые вроде и были приятными и желанными сейчас, но неизменно навевали коварную тоску. Коварство. Что-то неверное, лукавое...
- Печальный демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей..., – вздохнул он, спонтанно процитировав Лермонтова, чья поэзия ему всегда нравилась.
“... и лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил уму его
Веков бесплодных ряд унылый...
И много, много... и всего
Припомнить не имел он силы!”
Площадь выступа позволяла присесть на него, что Николин и сделал, при этом обняв руками согнутые колени, прямо как знаменитый врубелевский демон, и точно так же направил полный тоски взгляд вперед, то есть в пустоту. Хм, Демон... Вспомнилось вдруг, как вчера Галя в пылу их ссоры бросила ему в лицо “Лермонтов ты хренов! Печальный Демон, дух изгнанья, тьфу!”. Николин усмехнулся. Выходит, сестра, осознанно или неосознанно, но попала в точку. Сейчас он точно Демон. А впрочем, как показала ситуация, он был им давно. С каких пор? С тех, когда открылась ему сущность Карины, на которой он хотел жениться и которую любил... А до этого он не знал ни злобы, ни сомнения. Познал. И вот теперь он Демон, печальный дух изгнания...
Помнится, в поэме его называли духом не только изгнания, но и сомнения. И не поспоришь с этим. Ему упорно и даже явственно казалось, что теперь он не верит никому и ничему. Не верит он Вике и искренности ее порыва помощи, когда она дала ему таблетку и налила воды, не верит ее печальному взгляду и волнению... Не особо-то он верит и в то, что в побеге девочек нет никакого подвоха и главное не замешена ли в этом Вика. Все-таки, если подумать, то если она вернулась раньше него, да к тому же на час, и не нашла сестру в номере и у Полины, что ей мешало заглянуть туда и поискать? Именно, ничего. Да и как все гладко – телефоны обе не берут, исчезают с минимумом вещей и денег, чтоб стало понятно, что они где-то в Алуште... Еще и о гитаристе Дане Вика якобы вспоминает только после того, как они вышли из полиции, и вообще уже дома, к тому же вызывается сходить к нему и все выяснить сама. Брр, это уже какая-то теория заговора, Константин Максимович. Вам не кажется, что вы становитесь параноиком? Разве похожа эта девушка на столь коварную и расчетливую стерву? Казалось, что нет, но вчерашнее все перечеркнуло. Карина тоже не была похожа, и тем не менее...
Николин тяжело вздохнул и откинул голову назад – похмелье физиологическое у него прошло. А вот душевное никуда не делось, лишь усилилось. Думать обо всем этом совершенно не хотелось, хотя и забыть это было нереально. Он попытался переключиться на окружающий пейзаж. Горы, пики, вершины, тишь... По преданию, увидев впервые Кавказ, его природу и в частности горы, еще совсем маленький Лермонтов всерьез сказал, что там будет жить его Демон. Это, конечно, не Кавказские горы, это Крымские, но, видимо, и здесь обитают свои Демоны, и сегодня один из них это он...
Вообще в горах принято слушать тишину. Ну, так предпочитают люди романтичные. А на него эта тишина вдруг стала давить. Выход? Достав из кармана мобильник с наушниками, он быстро все настроил, и вот ему уже лился в уши невсегда ясный по смыслу мед песни “БИ-2”.
“Как две капли похож,
И под дождь, как под нож, Промокая до нитки сюжета. В этот город меня Отпустила зима На свидание короткое с летом. Мне не нужен ответ. Чтоб увидеть рассвет, Словно заново надо родиться. Этот город погас, В этот утренний час Только сон продолжает сниться В 72-ом, Один и об одном... Научи меня быть счастливым В веренице долгих ночей, Расствориться в твоей паутине И любить еще сильней...”.
Лучше и не споешь. Царила в его душе зима несколько лет, вдруг отпустила наконец и, казалось, навсегда, а свидание оказалось коротким. Костя поднял глаза наверх, в сумрачное небо. Жизнь, научи быть счастливым. Он уже понял, что не умеет этого... Подумать только! Еще вчера, казалось, что он абсолютно счастлив, он влюблен по уши, и ничто не сможет разрушить эту идиллию. Но как он все-таки наивен в свои двадцать восемь! А впрочем, люди и в сорок, и в семьдесят умудряются быть наивными и неприспособленными к жизни... Эх, а ведь казалось, что Вика...
Именно, казалось! Вот ключевое слово, дорогой Константин Максимович. Казалось. Привиделось. Почудилось. И чувства эти, и счастье... все оказалось лишь миражом на дороге бредущего по пустыне путника. А жаль, все было красиво, как в сказке... вот именно, что в сказке, а сказки это не жизнь. Простительно было верить в сказки юной и еще, несмотря на мнение о себе и эрудиции, несмышленой Гале, но его этим больше не проведешь.