— Много будешь знать… Спроси у мамы! — не договорил Иван.
Хотел улыбнуться, но тоже не смог. Девочка не улыбалась. Он видел её в профиль. Нос вздёрнутый, мамин.
— Не могу спросить.
Девочка не смотрела на него — чертила сапожками длинные полосы. Наверное, в детстве любила болтать ножками, а теперь выросла, не поджать — только в лыжи вот так играть.
— Боишься спросить? Или боишься, что не скажет? — усмехнулся Иван.
Забавная девчонка — взяла чудаковатость от матери. Иван немного даже испугался, что у него на губах заиграла тоже не самая нормальная улыбка. Но он наконец расслабился, и ситуация перестала раздражать его так сильно, как в первые минуты знакомства с Василисой.
— Не может сказать.
— Почему? — продолжал он улыбаться, наблюдая за детской игрой.
Даже согрелся, как тогда, когда впервые сел на нагретую Василисой скамейку.
— Она умерла.
Иван замер. Кашлянул — не специально: кашель вырвался, точно ком из горла. Снежок. Обледенелый. Выскочил, оцарапав горло — Иван даже за ворот куртки схватился, точно тот кольцом сжался вокруг шеи.
— Вот как… — сказал, сам не зная, зачем. — А давно?
— Давно. А вы почему хотели с ней встретиться?
Василиса повернула голову — большие глаза, красивые. Мамина копия. Нет, не совсем, губы папины. Губы Октябрины он помнил хорошо.
— Нет… — Иван снова издал горлом противный непонятный звук. — То есть да… Решил отдать фотографию, которую она случайно мне дала, а я о ней и забыл, а тут вдруг нашёл…
Нашёл, что соврать… И чтобы девочка точно поверила, затараторил с новой силой:
— Она в магазине работала, — и тут Иван понадеялся на то, что Октябрина ему не врала. — Я часто туда заходил. Пару раз проводил твою маму домой, потому что магазин поздно закрывался… В один такой вечер она призналась, что не знает, что делать с последней фотографией. Ну я и ляпнул — отдай, типа, мне… Ну вот… Слушай, Василиса. Ты ж действительно Василиса, да?
Девочка кивнула.
— А маму твою действительно Октябриной звали? — спросил, не закончив первую мысль.
Она снова кивнула.
— Но бабушка звала её Риной.
— Рина… Тоже красиво. И у тебя красивое имя. И сама красивая, как мама. А красивым девочкам нельзя ходить на встречи с незнакомыми дядями. Или ты не одна пришла?
— Одна, — буркнула Василиса и снова отвернулась.
— Больше так не делай, ясно?
Она кивнула, по-прежнему глядя себе под ноги:
— Я так не делаю. Никогда. И я не к незнакомому пришла, а к вам.
— Ну вот… Приехали! Какой же я тебе знакомый?
— Вы мамин знакомый. Значит, и мой.
Да, детская логика, помноженная на бабскую, рулит!
— Ладно, буду твоим знакомым. И как знакомому взрослому ответь честно, зачем ты мне солгала? Зачем притворилась мамой?
— А вы зачем солгали про библиотеку? — спросила с вызовом, но снова не глядя на него. Так легче, наверное, быть взрослой и грубой. — Ещё и не сами написали...
— Потому что не знал, захочет твоя мама, чтобы я отдал ей фотографию, или нет.
— А позвонить?
— Так она не дала мне номера своего телефона, хотя я очень просил. Ну, а ты чего лгала? Ответишь наконец?
Василиса повернула голову: губки надуты, обиделась.
— Мне бы вы фотографию не отдали.
— Почему?
— Потому что это был предлог встретиться с мамой.
— Вот как, да? То есть ты мне не веришь?
— А мне нужна была эта фотография, — продолжала Василиса бубнить, глядя на свои все в снегу сапожки, напрочь проигнорировав реплику Ивана. — Я маму совсем не помню. Бабушка сначала говорила, что она уехала, а потом сказала правду.
— Ты с бабушкой живёшь? — голос снова сделался простуженным, хриплым, и Иван боялся непроизвольно повысить его на Василису.
— Да.
— Понятно.
Он кивал, сам не понимая, чему, потому что понятно ему ничего не было.
— А бабушка знает, что ты пошла за фотографией?
Василиса отрицательно мотнула головой.
— Не знает. Это она нашла её в той группе, но ничего не сказала. Я случайно увидела у неё на компьютере и написала вам.
— Не мне. Моему брату, — перебил Иван зачем-то.
— Пусть брату…
Теперь Василиса замолчала сама.
— Послушай, наша с тобой переписка... Откуда ты знала про...