Лоджия хороша лишь для студентки — письменный стол поставить да полку для книг, ну и… Тут и в мороз станет жарко… Надо на веки вечные запретить себе вспоминать их первую с Ваней близость. На диване матери нельзя, её кресло тоже лучше не разбирать среди бела дня, а то догадается о милом госте. Что остаётся? Как в лучших загородных домах Парижа — на шкуре медведя, который ондатр: ну, сколько бабушкиной шубе в шкафу моль кормить? Жаль только, что вместо камина — масляная батарея. Зато ногам тепло…
В груди закололо. Только не потому, что Грин припустил домой и пришлось бежать, а потому что осколок былого счастья, который она так и не сумела выплакать за прошедшие с аварии три года, вдруг шевельнулся в поджившем сердце. Нет, ей не нужен специалист — она не в депрессии, она смирилась — приняла свою новую сущность бездетной женщины и отпустила своего мужчину, чтобы он нашёл счастье с другой. Он ещё молод, красив, теперь уже при нормальных деньгах и с большой квартирой… С жилплощадью они решат всё полюбовно, ведь их семью разрушил не квартирный вопрос. Да и вообще у Ивана на неё намного больше прав, ведь начинали-то жить в квартирке его бабушки, которую потом с доплатой поменяли на трёшку в новостройке, и ипотеку выплачивал он, а она ещё и домашний офис из квартиры устроила и не только для себя. Да и вообще она на всё готова согласиться, только бы Калугин не пошёл в суд оспаривать развод.
Пока молчит — затаился: возможно, ему нужно время осознать, что у него начался новый жизненный этап. Теперь он крепко стоит на ногах, хотя до сих пор, как мальчишка, с любой раскатанной горки съезжает стоя… И на коньках таскал её кататься в городской парк каждую зиму… До беременности — потом сознательно избегал места скопления детей. Ему безумно хочется ребёнка — она не слепая, видит, как он страдает подле неё. Это всё его чёртова порядочность. Он и встречаться с ней отказался — сразу замуж позвал. Правда, всё отшучивался — мол, Андрюха жениться собрался, но неправильно младшему раньше старшего шею в хомут совать. Она его не затянула, она хомут сняла — отпустила верного коня на чужой луг пастись. Так правильно, иначе нельзя…
— Это неправильно, — так считала мать. — Это ваш общий крест и тащить его вам вместе…
Римма не взяла из квартиры никаких вещей. Только самое необходимое, что влезло в чемодан — она не ушла от мужа, она сбежала: думала, ещё секунда и решимость иссякнет. И снова пройдёт не один месяц, прежде чем она решится на очередной откровенный разговор, из которого Иван, как всегда, выйдет победителем, а в глазах всего мира, и его собственных, — побеждённым чувством долга.
— Ты куда-то собралась? — мать указала на чемоданчик, который дочь вкатила в узкую прихожую. — На юга?
— Нет, на север. К тебе. Я поживу тут какое-то время. Если ты не против?
Римма понимала, что нет ничего более постоянного, чем временное. Устроиться в мегаполисе после десяти лет отсутствия да ещё по специальности, которую она здесь не практиковала, будет нелегко. Но она сделала куда более сложный шаг — ушла от любимого мужа. Завтра официально подаст на развод. Сожжёт все пути к отступлению.
— Мы столько раз с тобой это обсуждали… — начала мать, не пустив дочь дальше порога.
Нет, они никогда ничего не обсуждали — здесь её только осуждали. За любые решения. За романтические отношения с представителем пролетариата, за спешное замужество, за переезд в глухомань, за нежелание родить вот прямо сейчас, за отказ от карьеры главбуха, чтобы муж не чувствовал себя ущербно… И все из великой материнской любви! И чем быстрее наполнялась семейная чаша Калугиных, тем щедрее становилась скатерть-самобранка на крохотной тёщиной кухне: и солёные грибочки тут, и квашеная домашняя капусточка, и вареники с творогом ручной работы…
— А я, дура, тебя отговаривала… — качала головой довольная зятем тёща.
Теперь она не отговаривала от развода — Софья Алексеевна басом требовала дочь вернуться к мужу. А когда Римма положила на стол квиток об уплате госпошлины, расплакалась. В голос. Ещё громче!
— В кого ж ты такой дурой уродилась… Ну как можно в твоём положении уходить от мужа. Что за благородство! Ты давно не кисейная барышня… Ну кого ты разводом обрадуешь? Только если свекруху!
Да хоть бы так — натерпелась косых взглядов. Маргарита Михайловна для себя решила, что ей нужна новая здоровая невестка ещё до того, как врачи приняли решение оперировать нынешнюю. Она даже ни разу не навестила её дома: за ней ходила двоюродная сестра Ивана. Беременная жена Андрея сказала, что Римме будет тяжело видеть её беременную. Нет, лучше бы она видела Ольгин живот, чем глаза Ивана — в них было столько жалости, что хотелось умереть, а лучше бы она действительно погибла в той аварии вместе с малышкой. Зачем только её спасли…