УЖ КАК ШЕЛ КУЗНЕЦ
БЛИЗ ФОНТАНКИ…
10 сентября 1825 года в Петербурге состоялась дуэль двоюродного брата Рылеева, небогатого семеновского офицера Константина Чернова с флигель-адъютантом, аристократом Владимиром Новосильцевым, обманувшим сестру Чернова. Оба противника погибли. Похороны Чернова, организованные Северным обществом, превратились во внушительную политическую демонстрацию. На похоронах были все присутствовавшие в Петербурге члены тайного союза. Над гробом Чернова Вильгельм Кюхельбекер прочитал стихи, очевидно, написанные Рылеевым:
НА СМЕРТЬ ЧЕРНОВА
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА
«Известно мне: погибель ждет
Того, кто первый восстает
На утеснителей народа —
Но где, скажи, когда была
Без жертв искуплена свобода?
Погибну я за край родной:
Я это чувствую, я знаю…
И радостно, отец святой,
Я жребий свой благословляю.»
«Когда Рылеев писал исповедь Наливайки, у него жил больной брат мой Михаил Бестужев. Однажды он сидел в своей комнате и читал, Рылеев работал в кабинете и оканчивал эти стихи. Дописав, он принес их брату и прочел. Пророческий дух отрывка невольно поразил Михаила.
— Знаешь ли, — сказал он, — какое предсказание написал ты самому себе и нам с тобою. Ты, как будто, хочешь указать на будущий свой жребий в этих стихах.
— Неужели ты думаешь, что я сомневался хоть минуту в своем назначении, — сказал Рылеев. — Верь мне, что каждый день убеждает меня в необходимости моих действий, в будущей погибели, которою мы должны купить нашу первую попытку для свободы России, и вместе с тем в необходимости примера для пробуждения спящих россиян…»
Много раз декабристы собирались захватить или убить царя. Решительный шаг был назначен на 1826 год. Но все эти попытки не осуществились. Александр I внезапно скончался в Таганроге, на 48-м году жизни 19 ноября 1825-го. 21 ноября об этом событии узнали в Петербурге. Наследником престола считался брат Александра I — Константин. Последний отрекся от престолонаследия, и Александр еще за несколько лет до кончины назначил наследником третьего брата — Николая. Однако все это было государственной тайной, известной лишь самому узкому кругу высших персон.
Один из современников записал разговор, состоявшийся тогда между петербургским генерал-губернатором графом Милорадовичем и князем Шаховским:
«По причине отречения от престола Константина Павловича, — сказал граф Милорадович, — государь передал наследие великому князю Николаю Павловичу. Об этом манифесты хранились в государственном совете, в сенате и у московского архиерея. Говорят, что некоторые из придворных и министров знали это. Разумеется, великий князь и императрица Мария Федоровна тоже знали это; но народу, войску и должностным лицам это было неизвестно. Я первый не знал этого. Мог ли же я допустить, чтоб произнесена была какая-нибудь присяга, кроме той, которая следовала?..
— Признаюсъ, граф, — возразил князь Шаховской, — я бы на вашем месте прочел сперва волю покойного императора.
— Извините, — ответил ему граф Милорадович, — корона для нас священна, и мы прежде всего должны исполнить свой долг. Прочесть бумаги всегда успеем, а присяга в верности нужнее прежде всего. Так решил и великий князь. — У кого 60 000 штыков в кармане, тот может смело говорить, — заключил Милорадович, ударив себя по карману. — Разные члены совета пробовали мне говорить и то, и другое; но сам великий князь согласился на мое предложение, и присяга была произнесена; тотчас же разосланы были и бланки подорожных, на имя императора Константина. Теперь от его воли будет зависеть вновь отречься, и тогда мы присягнем вместе с ним императору Николаю Павловичу».
Страна присягнула Константину, были выпущены монеты с изображением Константина, официальные документы от имени его императорского величества Константина Павловича.
Для присяги новому императору в Василькове близ Киева собрали Черниговский полк.
ИЗ ЗАПИСОК ИВАНА ГОРБАЧЕВСКОГО
«В Черниговском полку сами обстоятельства помогали офицерам действовать на солдат в сем смысле. Командир сего полка подполковник Гебель, не соображаясь ни-162 сколько с духом времени, ни с важностью присяги, поступил, как обыкновенно поступают наши должностные люди, по мнению коих все искусство в управлении состоит в том, чтобы сбыть с рук скорее дело. Пользуясь сбором полка для присяги, он вздумал привести в исполнение сентенцию главнокомандующего 1-й армиею над двумя рядовыми, приговоренными за грабительство к позорному наказанию кнутом и ссылке в каторжную работу. Таким образом, в один и тот же час по его распоряжению было исполнено два повеления, разительно противуположные одно другому. Солдаты знали, что они собраны для присяги, и не могли не удивиться, услышав чтение сентенции и вид приготовления к постыдному наказанию виновных их товарищей. При самом начале чтения в рядах слышен был глухой ропот, который вскоре превратился в явное изъявление негодования. Сей поступок полкового командира убеждал солдат в его злобе и недоброжелательстве: они думали, что он мог бы избавить их товарищей от жестокого наказания, зная, что при восшествии на престол нового государя самые ужасные злодеи получают смягчение наказания Офицеры, пораженные сим неблагоразумным распоряжением, жаловались вслух, при солдатах, на неуместную жестокость правительства, выражали явно свою ненависть к деспоту, к исполнителям его воли и, не желая быть свидетелями сего позорища, оставили свои места. Сие торжество человеколюбия пред военною дисциплиною сильно подействовало на солдат; казалось, они ожидали только слова, чтобы следовать примеру своих офицеров. Нечаянный случай выразил сей порыв. Сергей Муравьев, человек чувствительный по своему высокому и благородному характеру, чуждый всякой жестокости, был поражен воплем жертв, терзаемых бесчеловечно свирепым палачом. Напрасно он делал усилия казаться спокойным: не будучи в состоянии выдержать сильных потрясений души, производимых сим отвратительным зрелищем, он лишился чувств и пал замертво. Офицеры и солдаты, увидя сие, все без исключения, забыв военную дисциплину, забыв присутствие строгого Гебеля, бросились к Муравьеву на помощь. Строй пришел в совершенный беспорядок, солдаты собрались в кучу около лежавшего без чувств С. Муравьева и старались возвратить ею к жизни. Ни командные слова, ни угрозы не могли привести их к послушанию и восстановить порядок.