Он стал делать перекличку. На фамилии Семипалатников дело застопорилось. После паузы Амалия Фридриховна сказала:
— Ах, да! Господин Семипалатников! Я его забыла вычеркнуть! Он же перед самым сходом лавины съехал от нас, помните, господа?
Все сразу дружно вспомнили и подтвердили.
— Ну, коли так… коли так… — пробормотал ротмистр. — Ба! А который тут господин Шумский?
Снова наступила минута молчания, затем Шумский, то есть Оболенский, то есть снова Шумский вскочил:
— Вася, да это ж я так записался! Уже после того, как подлинного господина инженера Шумского тем же ледником слизнуло…
— Что, Шумского — тоже?
— А ты думал! Ледник — это не шутка, брат. Вот я записался, а сам запамятовал. А мне, понимаешь, — никак под своей фамилией. — Он приблизился к ротмистру и что-то пошептал ему на ухо.
Тот понятливо кивнул:
— М-да, ежели такое дело… Понимаю…
— Да я верну, верну!
— Верни, брат: полковая казна — это тебе не фунт изюма. А карты — они до добра не доведут… Да, — заключил наконец ротмистр, — вроде бы все. — И обернулся ко мне: — Так чтó, пойдемте?
Я повел его на кухню, где Лизавета в этот момент, утирая подолом слезы то ли от лука, то ли от воспоминаний о несчастном Абдулле, занималась стряпней.
Из английской газеты от 1918 года
…долго не могли понять, кто же этот загадочный джентльмен, ровно раз в год появляющийся на лондонских аукционах и всякий раз уносящий оттуда по 10000 фунтов-стерлингов. «Мистер Рождество», — так прозвали его, ибо все его посещения случались на Рождественской неделе.
Судя по некоторым деталям, родом он был из России, столь много претерпевшей за минувший год.
Всякий раз он выставлял один единственный лот: редчайшую ракушку, именуемую Conus geographus, исключительной ценности и столь же исключительной красоты.
Так продолжалось в течение трех лет. Однако на последний аукцион Мистер Рождество не явился, ибо был обнаружен в своей квартире мертвым, со свернутой шеей, со следами жесточайших пыток на теле. Уж не те ли самые «конусы» искали его убийцы?
Полиция искала их среди русских эмигрантов, но все дела были прекращены, ибо никаких «конусов» у подозреваемых не было обнаружено.
Что же касается «конусов», то они еще однажды мелькнули на аукционе, на сей раз в Нью-Йорке, числом сразу семь штук. Увы, их обладатель, некий господин Осипов, также эмигрант из России, получил за них в общей сложности не семьдесят, а всего лишь сорок тысяч фунтов, ибо плохо был знаком с ценообразованием на аукционах: предметы, выставленные большим числом, идут за цену существенно меньшую, нежели при продаже поштучно.
Впрочем, это событие никак не проливает свет на убийство Мистера Рождество, ибо сей Осипов вполне респектабельный господин, в недавнем прошлом тайный советник, к тому же служивший в полиции, так что никоим образом не мог быть причастен к гибели Мистера Рождество.
………………………………………………………………….
<…> Когда мы вместе с Лизаветой прошли в лéдник, где лежало уже пять покойников, я сказал ей:
— Не поможешь ли господину ротмистру вынести куда-нибудь эту госпожу (я непочтительно ткнул на прах Клеопатры)?
— С мои превеликим! — сказала семипудовая. — Неча ей, змее, рядом с моим Абдуллой лежать. Ужо вынесем! Куды ее?
— Ты уж потрудись, придумай сама.
— Ага! А мы ее — в Чертов колодец. Это тут недалеко дырка такая в горе. Глубоченная — должно, до самого ада. Там ей и место, змеюке. Подойдет?
— Подойдет. Ты только, Лизавета… ты только, смотри, никому никогда о том не рассказывай.
Она басом отозвалась:
— Была нужда! Никому не скажу, а то, не дай Бог, найдут да по-христиански похоронят. Не-е, не заслужила она, змеиное семя!
— Ну так и давайте вместе. Берите за ноги, ротмистр. А потом заходите ко мне, я отдам вам, что обещал. — С этими словами я отправился в свой нумер.
Бурмасов заглянул ко мне через полчаса. Дробышевской в нашем разговоре как бы уже никогда и не существовало.
Я передал ему мешочек с десятью раковинами, он их пересчитал и проговорил:
— Да, десять штук! Если каждая, как вы давеча говорили, по десять тысяч британских фунтов, то это ж тогда получается… — Он произвел нехитрый подсчет и произнес ошалело: — Это ж сто тысяч получается! А ежели на рубли… — Он засопел, наполняя мой нумер коньячным духом, и наконец ошалело выговорил: — Это ж получается чуть не миллион! — Было ощущение, что огромность суммы не умещается у него в голове и давит изнутри на глаза, кои выпучились невероятно.