— А жил он с Марией Магдалиной?
— В том числе.
— И нам важно это знать?
— Важно. Потому что тот Иисус, о котором рассказывают в школе, выдуман Церковью. Ей нужна была сверхъестественная, неземная фигура мессии, чтобы сделать из христианства обычное патриархальное вероучение.
— А сначала христианство было другим?
— Да, оно было гораздо более радикальным.
— Утверждает Марианна Фредриксон?
— Нет, свидетельствуют гностические евангелия. Их нашли в Египте не так давно.
Она увлекается и незаметно углубляется в дебри истории религии, желая показать, как вера и мифология были переосмыслены несколько тысяч лет тому назад, как великие религии матриархата не устояли перед агрессивностью патриархальных представлений о боге и какие неисчислимые страдания принесло это людям. Похоже, для Сильвии история религии — очередное доказательство бытия мужского шовинизма.
Я киваю. И надеюсь, что произвожу впечатление человека, умеющего слушать не перебивая, раз я ничего не говорю. Но мне на самом деле интересно то, о чём она рассуждает. Я давно понял, что истинными носителями всей мистики должны быть женщины. Допустите же их наконец к делёжке пирога!
— Ты веруешь? — вдруг спрашивает она в лоб. — Бывают у тебя моменты, когда ты чувствуешь, что прикасаешься к божественному?
— Бог — в деталях, — отвечаю я.
— Хорошо сказано. Красиво. И точно. Я тоже думаю, что нам дано разглядеть божественное в единичных проявлениях, в мелочах. А целостная картина, Бог, это слишком необозримые категории для нас.
— Это сказал Мис ван дер Роэ, — признаюсь я.
— Кто?
— Неважно.
Нам хорошо, я чувствую. Могло быть гораздо хуже. Но мне неймётся перевести разговор на нас, на субботние страсти.
— Ты устала в субботу? — делаю я осторожный заход.
Она смотрит на меня с глуповатой усмешкой. Видно, она решила списать происшествие по разряду смешных недоразумений.
— Ну... я была не совсем трезвая, — Сильвия смеётся. — Но я от этого не устаю. Вообще я хорошо переношу спиртное. Мне редко бывает плохо.
— А в том, что ты вытворяешь в подпитии, ты потом не раскаиваешься? — спрашиваю я. Вообще-то реплика была задумана как нейтральная, в порядке болтовни, но ещё не договорив её, я осознаю, что брякнул.
— Да нет, как правило. Тебе показалось, я сделала что-то не так? Может, не стоило мучить тебя танцем... он не удался, по-твоему?
— По-моему, он был потрясающий. Не думаю, что смогу его забыть, — отвечаю я.
Она откидывает голову и заливается звонким смехом.
— Видок, наверно, был ещё тот. Похоже, я перестаралась.
— А ты думала, — с этими словами я подаюсь вперёд и понижаю голос, — а ты думала об этом?
— Потом, ты хочешь сказать?
Она смотрит на меня, потом смущённо отводит взгляд и выдавливает улыбку и всё помешивает ложечкой в чашке, где кофе уже на донышке. Я не отрываю глаз от её руки, провожаю каждое мелкое движение, замечаю не замеченное раньше кольцо с массивным чёрным камнем, кокетливо оттопыренный мизинец. Скоро я признаюсь ей в любви, надо только выбрать подходящий момент в разговоре.
Она поднимает на меня глаза, спокойные и непроницаемые.
— Отбросив шутки, я думаю, «потом» нам надо забыть.
— Ты о чём?
— О, блин... Ты перебрал, и я не уверена, что ты правильно истолковал мою затею с танцем. Ты мне симпатичен, и здорово, что теперь у меня такие соседи. Ты и Катрине. Сигбьёрн, я сейчас серьёзно. И давай покончим с этим, о'кей?
Я молчу. Всё идёт наперекосяк. Я должен перехватить инициативу, но сперва мне надо успокоиться, хотя бы немного.
— Но я не могу не признаться, что ты мне очень нравишься, — говорю я.
— Правда?
Она кидает на меня любопытный, оценивающий взгляд и чуть наклоняет голову. Отчего моё влечение нимало не угасает, если она вдруг имела в виду это.
— Ты мне льстишь, Сигбьёрн. Разве я не ужасно толстая?
— Не замечал, — отвечаю я. — Меня ты восхищаешь.
Она раскуривает сигарету, но после двух затяжек тушит её в пепельнице. Где уже горка таких едва начатых окурков. Жаль, я не курю, а то бы поддержал компанию.
— Это выше моих сил, — она отворачивается и долго изучает стойку и официантку, хотя ничего интересного там не происходит. Кажется, Сильвии жарко и трудно собраться с мыслями.
— А если я приглашу тебя поужинать сегодня? — спрашиваю я, чтобы перевести разговор на конкретные рельсы, пусть перед ней стоит один простой вопрос. Реакция её мне совершенно понятна. Не каждый день человеку вот так признаются в любви — даже ей.
Она снова смеётся:
— Ну вот, было плохо, стало хуже.
Даже сквозь толстый слой тонального крема и пудры я вижу, что она покраснела. Хороший знак.
— Знаешь, что я тебе скажу? — заявляет Сильвия наконец. — Конечно, мне приятно, когда ты говоришь мне комплименты. Так и знай. А кто этого не любит? Но ужинать с тобой сегодня я не хочу. Хотя бы потому, что сперва мне нужно время всё обдумать. Да и тебе тоже, я считаю.
— Я уже обдумал, — говорю я тихо.
— Не знаю, достаточно ли. Мы с тобой соседи. Ты живёшь с женщиной, я с ней встречалась.
— Я её не люблю, — говорю я.
— Не любишь? Жалко. Надеюсь, причина не во мне. Ты ведь не это имел в виду?
— Это.
— Но мы вообще не знаем друг друга! Ты подгоняешь события. Меня это пугает, это ты можешь понять? Я не готова принимать такие решения вот так, с кондачка.
— И не надо.
— Хоть на том спасибо! — Сильвия в раздражении отдувается.
— Значит, ужинать ты не согласна. Может, сходим тогда в кино?
— Ни ресторана, ни кино, сегодня ничего не будет. Мне надо домой. Большое спасибо за кофе.
— Может, в другой раз?
— Всё может быть.
Она принимается собирать свои вещи: полная зимняя амуниция. Пакет раскрывается, и я вижу пачку тампонов. «Вот в чём дело», — понимаю я. Неудивительно, что она не в духе. В этой фазе... И я поспешно отвожу глаза, пока она не перехватила мой взгляд.
— Скажи мне только одно, — прошу я. — Если б мы не встречались прежде, не были бы соседями и я бы пригласил тебя в кино, ты могла бы согласиться?
— Так, вместо «здравствуй»?
— Да, или проговорив со мной столько, сколько мы с тобой успели.
— А почему бы и нет? — задумывается Сильвия. — Я не уверена, конечно, что ты мужчина моего типа, но это выясняется в процессе... А так я не вижу причин отказывать.
— Я не худший из тех, кто тебе встречался?
— Ну, нет. Смеёшься? Ты не представляешь, с какими чудилами мне доводилось знаться.
— Как-нибудь расскажешь, — говорю я с улыбкой.
— Как-нибудь, но не сегодня. Ты не будешь злиться?
— Нет.
— Точно?
— Триста процентов.
Это чистая правда. Я не чувствую обиды. Разве я думал, что она очертя голову бросится мне в объятия, прямо в этой бабушкиной столовой во вторник по дороге с работы? Нет конечно. Но я чувствую, что мы стали ближе, это главное впечатление. Я вижу, что я ей нравлюсь. А это основа основ.
Хотя нам по пути, идти сейчас вместе мне кажется неправильным. Поэтому, когда Сильвия поднимается уходить, я достаю газету, прочитанную мной уже раз сто, давая понять, что хочу посидеть в кафе ещё.
Прежде чем уйти, она спрашивает:
— Слушай, а ты действительно случайно заметил меня?
— Ну как тебе сказать, — отвечаю я с улыбкой.
— Вот врун, — говорит она, наклоняется и клюёт меня в щёку.
Я бы предпочёл настоящий, как в прошлый раз, поцелуй, пусть и в щёку, но всё равно меня долго не покидает тёплое, умиротворённое чувство.
Проигрыватель взялся за какую-то бурную оперу — «Тоску», кажется. И его перемежающееся заикание ранит слух хуже прежнего.
Мало того что я нервничаю, у меня ещё от бессонной ночи сводит напряжением всё тело. Дыхание прерывистое, и то тут, то там простреливают непонятные судороги. До половины пятого утра я колдовал над своими рисунками. А уже в девять тридцать меня ждут на судьбоносную встречу. Явиться на которую, не будучи уверенным в своих чертежах на триста процентов, безумие. И вся нервотрёпка из-за того, что Нильс Аслаксен, директор по производству АО «AlfaNor-kjökken» (ANK), позвонил мне лишь три дня назад, в пятницу, и назначил на понедельник. Он сказал, что получил моё письмо с эскизами и показал их руководству. Все отнеслись к предложению с энтузиазмом, сказал он. Они давно ищут что-нибудь эдакое. Так что всё в ажуре.