— Твой братец большой затейник, — говорит Катрине. — Для чего ему вилки?
— Он ужинал в индонезийском ресторане.
Исчерпывающее объяснение.
— Хорошо бы он сейчас ушёл, — постулирует Катрине.
Я не знаю, что сказать. Встреча с братом шла неожиданно безмятежно до того самого момента, как он заперся в ванной с ведром и двумя вилками. Время его визита перевалило на тридцать шестую минуту.
Я возвращаюсь в прихожую. Вонь стала гуще.
— XT! — кричу я. — Можно мне к тебе?
— Зачем ещё? — отвечает он раздражённо.
— Мы тревожимся, всё ли в порядке?
— Лады, заходи, только один.
Он отпирает. Я делаю шаг в ванную, здесь смердит неописуемо. Неужто я так просчитался с вентиляцией? XT в штанах, белая рубашка не заправлена, узел галстука задран на пару сантиметров, вижу я теперь, а пиджак висит на толчке, которым, кажется, не пользовались. Я вижу жёлтое ведро, полное не сказать чего. В зеркале его взгляд, неистовый и сумасшедший, а сам он ковыряется в рукомойнике. В него вывалено дерьмо. И XT аккуратненько разбирает его вилками, отделяя какашки одну от другой. Кажется, что он затеял игру в куличики.
Таких наклонностей за своим братом, сколь он мне ни отвратен, я не знал. Хотя зрелище прямо-таки завораживает. Плюс запах хлева и свинарника.
— Не могу понять, чем ты занимаешься, — говорю я, — но делать этого в моём доме не следует.
— Уже кончаю, — отвечает XT, продолжая лепить куличики из говна в моей, сделанной по моему же чертежу мойке из серого гранита с коралловыми прожилками. По ходу своих трудов он разгребает какой-то белый не то свёрток, не то пакетик, без малейшего отвращения берёт его левой рукой и тщательно промывает под струёй, а смыв все следы экскрементов, торжествующе прячет пакет в карман рубашки. В рукомойнике продолжает плавать куча кала.
— Последний говённый пакет, и всё, — заявляет XT, спускает штаны и усаживается на ведро.
Наконец до меня доходит.
Хотя это напрасные мыслительные усилия, он объясняет сам:
— Чистейший кокаин из Колумбии. Я проглотил четыре двойных гондона. Теперь доволен?
Вполне. Я выхожу, и за моей спиной щёлкает задвижка. Я улыбаюсь.
Катрине ждёт в столовой, она желает знать, чем так несёт из ванной. По её словам, уже весь дом провонял. Она больше не благоволит XT и просит побыстрее выставить его из дома.
— Он заканчивает и сразу уйдёт, — сообщаю я и чувствую, что жизнь даёт трещину. В недрах моей души, как в недрах земли, что-то происходит, пласты приходят в движение, они наползают друг на друга, вызывая разрушения. Я чувствую, что меня обуревает хаос, но, удивительное дело, я рад ему, это мой хаос, он разнесёт моё рутинное существование, но он зрим и осязаем, в отличие от блёклой и неуловимой действительности.
Звонит телефон, но мне кажется, что отвечать будет невежливо. Пережду, после четвёртого гудка включится автоответчик. Я показываю жестами, что не раздосадован помехой, что сейчас всё смолкнет. На самом деле телефон разрывается истошно и назойливо, будто огромный пассажирский лайнер возвещает о своём прибытии в гавань Осло самодовольной и бессмысленной какофонией звуков.
— На чём я остановился? — переспрашиваю я, когда автоответчик наконец включается. — Ах да, я понял, что пришло время переосмысления. Я так многого не замечал и теперь невыразимо счастлив, что мне встретилась ты и открыла глаза на маниакальность моей картины мира. Ты никогда не сможешь понять, что ты значишь для меня, ведь благодаря тебе жизнь моя сделала необходимый поворот.
Сильвия кивает.
— Если у тебя найдётся толика времени и терпения, я постараюсь объяснить, в чём суть этого поворота и как я его ощущаю. Во-первых, я вижу, что игнорировал необычайной важности импульсы, которые посылала мне жизнь. Речь о самых разных вещах, но в первую очередь о спонтанности и интуиции. Где-то там во мне таится неукротимое оригинальное творческое начало, но я всегда сдерживал его, не позволяя прорваться на поверхность; хуже того, я упорствовал и более или менее явно отрицал его существование. А дело в том, что мне никогда недоставало духу заглянуть в себя. Это должно звучать странно, учитывая, сколько сотен часов я проговорил с психотерапевтом, но, стремясь проникнуть в глубины своей личности, я погружался в бездонный мрак, и его беспросветность так чудовищно путала меня, что всякий раз я немедленно выныривал. Я пытался одолеть, вернее, перевесить темноту, проецируя на неё свет, который я порешил считать светом ясности и рационализма. Почти что, да позволено мне будет посмотреть на это с юмором, взгляд эпохи Просвещения...
Однако ж постепенно до меня стало доходить, что принимаемое мной за свет есть тьма иного рода. И я попытался решительно отмежеваться от всего субъективного и спонтанного, настолько, что теперь мне кажется, будто я отгородился от самой жизни... Поставив на объективизм и умеренность, я в реальности пренебрёг подлинностью, живостью, биением жизни; как сказал кто-то, слона-то я и не приметил. Поэтому все мои труды и проекты грешили стерильностью, оттого и сам я стерилен, в смысле бесплоден. Это не самый лёгкий момент человеческой жизни — увидеть, что ты собственноручно выхолостил себя. Я длил отношения, у которых не было будущего, потому что я — не буду делиться виной с Катрине и толковать её мотивы, — я сам рассматривал их как удобные и хорошо просчитанные, но я не искал любви как таковой, как чистой первобытной страсти, которой отдаются просто так. Самообманом я добился в жизни устойчивости, так называемого положения, добился единственно потому, что альтернатива, то есть мрак, одиночество и хаос, пугали меня в тысячу раз больше, чем та неопасная и вроде бы несущественная ложь, которой я вынужден был морочить голову себе и своей партнёрше, чтобы всё шло без сбоев. Мне больно оттого, что я осознал это с таким невосполнимым опозданием, что я заигрался и дотянул игру до момента, когда без горечи и обвинений из неё уже не выйти.
Я беру паузу, дабы убедиться, что Сильвия поспевает за мной. Да, она со мной.
— Но штука в том, что, доколе человек жив, и продолжает жить, и всё ещё относительно молод, он может вывернуть с колеи. Я чувствую, что не могу больше жить во лжи, и я готов действовать сообразно этому чувству. Сегодня. Прямо сейчас я намерен сделать первый шаг к новой жизни, которая видится мне небезоблачной, возможно, исполненной сомнений и неуверенности, но в которой я впервые стану сам себе господином. Многим вещам мне придётся учиться заново, если не впервые, но во-первых и главных, я должен научиться смотреть и слышать! Да, слышать! Я понимаю, что мне говорят, но слышу ли я людей? Реже редкого, ибо я был занят тем, что излагал и отстаивал свою позицию. А менее всех я прислушивался к себе, к сигналам моего бессознательного, к задвинутым туда страданиям и подавленным желаниям, вытесненным из моих стерильных, вымороченых будней. Я не прислушивался к чувствам ни других людей, ни своим, но теперь я всё исправлю. Доверюсь чувствам, отдамся им, какими бы неприятностями и переживаниями это не обернулось. И главная причина, по которой я всё-таки отважился на этот шаг и решился-таки пришвартоваться к действительности, которая столько лет поддерживала во мне жизнь — во всяком случае, создавала иллюзию её подобия — главная причина — это ты, моя ненаглядная.
Если она и думает себе, то не выдаёт этого ничем, кроме слабой улыбки.
— Это ты открыла мне глаза на то, что есть иной свет, внутреннее горение, дающее пыл подлинный и неукротимый. Не побоюсь штампа, я и банальности больше не чураюсь: этот свет — свет любви. Я чувствую, как он оплавляет мои контуры, меняет их, и для меня это важно, я ощущаю это как спасение. Ты заставила меня стать другим, открыть в себе вещи, ни разу не востребованные прежде, и хотя от этих превращений голова идёт кругом, я вошёл во вкус и готов сказать, что они мне по душе и я хочу сделать ставку на них. Одним из следствий окажется то, что я встану на новый путь, который всегда считал для себя закрытым; я превращусь в художника. Я отойду от функциональности — теперь мне недостаточно её одной, я посвящу себя выявлению красоты предметов, их субъективной сущности. Оглядывая возделанную мной предметную среду, я замечаю нечто новое и неприятное в изделиях, которые я боготворил, в этих красивых, безупречных и практичных вещах; всё это глянец, декор. Этот стол, стулья, на которых мы сидим, лампы и всё вокруг — мишура. Они ничего не значат, они безъязыки. Их функция лишь радовать глаз, давать чувство надёжности и стабильности, которые, как я до сих пор считал, мне жизненно необходимы. Слепец! Они просто мешают мне видеть, от них пресыщается взгляд и заплывают мозги. Все эти элегантные штучки, тщательно просчитанные детали — не что иное, как рафинированная разновидность обжорливости, слепая алчность замыленных глаз.