— Это правда. Но теперь ты говоришь, что фирма хотела бы воспользоваться моим умением, но в неформальной и не накладывающей обязательств манере, что-то вроде проектной группы?
— Именно так.
— Неформальной вплоть до пиццы и иногда пивка?
— Мы так всегда делаем, и отлично. Поверь, от этих встреч большая отдача.
Я тяжело вздыхаю, настолько тяжело, что ему это явственно слышно.
— Тебе это предложение случайно не кажется слегка наглым? — спрашиваю я.
— Мы не хотели тебя... — говорит он кротко.
— Не хотели? Так не скажешь. По-моему, дело обстоит следующим образом: я предложил фабрике оригинальный, престижный проект, а в ответ получил: «Ваши затеи нам ни к чему, но, может, хотите покушать пиццы? Иногда с пивком?» Я его вообще не пью, чтоб ты знал.
— Для работы в группе необязательно пить пиво, — считает Аслаксен.
— И где вы заказываете свои квадратные пиццы? — уточняю я.
— Кто сказал, что они квадратные?
— А коробки?
— Ну да... я не совсем тебя понимаю. Но мы не заставляем тебя работать в группе. Не хочешь — ничего страшного.
— Можешь не сомневаться, я безусловно не хочу. Но я считаю, что за твоим предложением стоит возмутительно непорядочная манера ведения дел. Сколько дизайнеров перебывало на этих посиделках, у скольких вы украли идеи, расплатившись холодной пиццей и горсткой медяков?
— Люнде, я лично не вижу смысла в дальнейшем обсуждении, но несколько дизайнеров из группы, обкатав там свои наработки, получили весьма солидные заказы от «ANK». Мы никого не обманываем. Значит, нет?
— Нет.
— Найдутся другие, — отвечает Аслаксен.
— Ещё сколько, — поддакиваю я. — Вокруг толпы бесталанных идиотов со справками, что все они «дизайнеры»; они будут на седьмом небе, если их позовут покушать пиццу вместе с бригадой плотников в двубортных костюмах и с «ролексами» на запястье. Вопрос в том, насколько результаты их совместного труда могут называться дизайном. Судя по вашим каталогам, этого не скажешь.
— Хорошо, — говорит Аслаксен. — Думай как хочешь. Сожалею, что в этот раз сотрудничество не состоялось.
— Сомневаюсь, чтоб оно состоялось в другой раз, — отвечаю я, а сам чувствую, что, хотя беседа, очевидно, идёт к концу, я ещё успею нанести удар, отомстить этой кучке толстожопых идиотов. Я не выношу, когда мне отказывают. Я вижу в этом выпад против меня лично. Хотя, если так подумать, без личностей не обошлось, отвергли меня небось ещё и потому, что я так опозорился с компьютером во время презентации. Это несправедливо. Меня обуревает жгучая ненависть к Аслаксену, его подельникам и унижению, которому они меня подвергли. Всё из-за испарины. У человека с потным лбом никто ничего не покупает.
Он перешёл к деньгам.
— Мы согласны сполна заплатить тебе за работу, включая рисунки, презентацию и дорисовки. Пятьдесят тысяч крон нормально?
Ещё более затянутая пауза. Я слышу, как жир съеденного за завтраком капает с крутящейся, как гриль, извилины в голове. Я думаю об Йэвере, Эйнаре Сюлте, потом Сильвии. Разрушить до основания.
— Я работал не для денег, — отвечаю я наконец.
— Ладно, давай так. Пришли мне счёт на шестьдесят тысяч. Я понимаю, ты разочарован, но больше ничем помочь не могу. Шестьдесят тысяч это совсем недурно, а?
— Давай иначе: засунь себе счёт в жопу, от геморроя помогает, — отвечаю я.
И медленным, исполненным достоинства движением кладу трубку, в которой булькает голос Аслаксена. Полный боли и обиды. Ласкает мне слух.
По вине Аслаксена я задавил зверька. По пути в Виндерен, к дому Йэвера, всё ещё кипя от унижения и изыскивая задним числом гораздо более убийственные формулировки ответа, я отвлекаюсь от дороги. Опять.
На этот раз последствия трагические. Зверей я люблю. Они никогда не делали мне ничего плохого.
Вылезая из машины, чтобы оценить размеры несчастья, как я уже понимаю, фатального, я признаюсь себе, что беднягу убила моя любовь.
Я пытаюсь вызвать такси. Мне надо на встречу, а садиться за руль не тянет. Одиннадцать часов утра, но меня просят подождать: линия перегружена. Теперь, когда коммутаторы оснастили высокоэффективными цифровыми системами, другого ответа не услышишь. Сообщал ли вам хоть раз автосекретарь, что в настоящий момент линия загружена нормально? Как можно было бы ожидать в одиннадцать утра в будний день, когда на улице даже снегопада нет.
Вступительные трели флейты пана уже отзвучали. Я с нетерпением жду основной мелодии. Даю голову на отсечение, будет из «Охотника на оленей».
«...линия перегружена. Пожалуйста, ждите ответа».
И прорезывается мелодия. В исполнении флейты пана. Аранжированная в протяжные сентиментальные рулады с придыханием. Я не сразу опознаю её, но постепенно звуки складываются в напев, который долбит в темечко, как капель в китайской пытке, — это «I Will Always Love You».
«В настоящий момент линия перегружена. Пожалуйста, ждите ответа».
Ответа? Мне, пожалуй, хватит. Флейта вступает с той ноты, где её оборвали. Сиринга. Семь параллельных трубочек разной длины, слева — самая короткая, справа — самая длинная. Играют на ней так, как на Западе пишут, слева направо. Интересно, инки тоже так пишут?
Семь трубочек — это классическая, ритмически-красивая фигура. Но не исключено, что для исполнения «I Will Always Love You» семи дудок мало. Звучание так себе.
Очередной «В настоящий момент...» я не слышу. Затаив дыхание жду песню.
Она появляется. На этот раз я вижу звуки. Они оказываются гибкими, синими и зелёными шлангами застывшего ветра. Они ласкают её тело, залепляют ямку на груди, забираются под мышки, восьмёркой облегают груди и слегка затягиваются, так что сиськи приподнимаются, колыхаясь. Живая, сине-серая трубка мягко обжимает бёдра.
У меня мурашки по коже.
Как жить? Уже такси не вызовешь. Она заколдовала Центральную диспетчерскую Осло.
Я кладу трубку, видение рассасывается. Непонятно, как я попаду на встречу?
— Тебе знакомо имя Дэмьен Хёрст? — спрашиваю я.
Нет, Йэверу оно не знакомо.
— Это художник, англичанин. Последние годы только о нём и говорят. Например, однажды он выставил телёнка: взял распилил его по хребту и половинки поместил в аквариумы с формалином.
— И народ украшает этим гостиные в своих домах?
— Не знаю, насколько в домах. Хотя какими-то его работами — конечно. Кроме того, он оформил ресторан в Лондоне.
— И там кушают среди падали в формалине?
— Не думаю. Сам я там не был, но, если мне не изменяет память, Хёрст обыграл аптекарскую тематику. Любимый ресторан Мадонны, и не только её.
— Знаешь что, Сигбьёрн? Мне эта хренотень не нравится. Я не желаю держать в доме дохлого барсука. И мне начихать, что это последний писк моды. Чёрт возьми, как тебе вообще такое пришло в голову?
— Я отталкивался от идеи охотничьих трофеев. Как известно, в старину в домах отводили под них целую стену: туда вешали головы и рога собственноручно подстреленных тварей. И мне показалось любопытным представить современный охотничий трофей — зверька, задавленного машиной на дороге. К тому же он изображает систематичное уничтожение человеком природы, воплощает переход от симбиоза с окружающей средой к геноциду её.
Я не приучен объяснять, в чём смысл той или иной реплики в интерьере. Более того, я сам не привык вычленять смысл. Вещь — это данность. Но наш с Йэвером совместный проект дошёл до трудной стадии, поэтому я считаю, что должен дать комментарии. Раньше или позже, этот момент в отношениях с заказчиком настаёт всегда. Не скрою, как правило, он возникает существенно раньше, чем в случае с Йэвером.
— Весьма вероятно, — отвечает Йэвер. — Но я вижу одно: размазанного по стене барсука. И море крови. Это ты его сшиб?
— Я. На подъезде к дому, между прочим.
— И ты подумал, что труп барсука — наилучшее украшение для стены в моём доме?
— Подумал, хотя идея сформировалась не сразу, конечно, — говорю я всё, что можно рассказать Йэверу.
Так и было: я разглядел барсука прежде, чем наехал на него. Вылезая из машины, чтоб посмотреть, не выжил ли он, я задумался о превратностях случая. Барсуки ведь впадают зимой в спячку. Как он оказался на дороге? Потом я решил, что жалко выкидывать трупик на помойку. Барсук заслуживает большего почтения, размышлял я. И вдруг сложилась картинка. Я увидел отчётливые следы шин поперёк чёрно-белых полосок. Штриховка смерти. Уничтожение, которое несут перечёркивающие друг друга линии. Мне это показалось даже красивым на свой манер. Я взял тушку, почти расчленённую надвое, отвёз таксидермисту и попросил его по возможности всё сохранить, следы и прочее. Потом я вырезал кусок покрышки, отковырял асфальт на непроезжей дороге и укрепил всё это в квадратной алюминиевой раме. Так мне видится барсук — припечатанным к асфальту. Чучельник расстарался на славу. Как представитель вымирающей профессии он вынужден без кривляний браться за любой заказ. Я сказал ему только, что это будет экспонат для выставки в защиту природы.