Сопротивление оказалось незначительным, а затем запор щелкнул. Я остановился и подумал: «Точно!» — сам не зная, что это значит. И когда я вновь увидел, что дверь открывается, налег на нее с новой силой. Чувство было непередаваемое, давно мне не было так хорошо, но когда слепой гнев чуть отступил, я подумал, что как бы здорово ни было это препирание у двери, рано или поздно я проиграю, потому что у меня нет ни оружия, ни каких-то других подручных средств самообороны, а тот, кто скрывался за дверью, может, теоретически, сотворить что угодно.
Пока я размышлял, дверь снова понемногу начала открываться, остановившись, когда натолкнулась на мою ногу. Я автоматически отмахнул ее назад, и меня посетила идея — глупая, в стиле Джеймса Бонда, но могла сработать, тем более что терять мне все равно было нечего. Думать для меня означает предпринимать отчаянное действие, и вот, толкнув дверь плечом, я отступил и стал ждать сбоку от дверной коробки.
Само собой разумеется, спустя секунду дверь опять тихонько приоткрылась. На сей раз я не оказал никакого сопротивления, и тогда она распахнулась на всю ширину, ударившись о стену. Потеряв равновесие, в комнату влетел человек в костюме, похожем на униформу. Я потянулся за его рукой, но схватить успел только за плечо — впрочем, этого оказалось достаточно: я рванул его и ударил головой об стену. Последовал смачный глухой удар, словно я расколол дыню, и он сполз по стене, растянувшись лицом вниз на бетонном полу.
Вот так. Декстер воспрянул и торжествует, гордо стоит на обеих ногах, а его соперник подле, поверженный, и отверстая дверь поведет его к свободе, спасению и, даже может быть, к легкому ужину.
Я быстро обыскал охранника, достал связку ключей, большой складной нож и пистолет, который, вероятно, не понадобится ему в ближайшее время, и осторожно ступил в коридор, закрыв за собой дверь. Коди и Эстор ждут меня где-то там, и я найду их. Что потом, не знаю, не важно. Я их найду.
Глава 39
Здание своими размерами было похоже на дома, какие обычно можно видеть в Майами-Бич. Я пробрался по широкому коридору до такой же двери, с которой чуть раньше играл в корриду. На цыпочках подошел вплотную и приложил к ней ухо. Я ничего не услышал, но дверь была толстой, так что это ничего не значило.
Я взялся за ручку и очень медленно повернул ее. Дверь оказалась незапертой — я толкнул ее, и она открылась.
Осторожно выглянув из-за двери, я не увидел ничего, что могло бы вызвать тревогу, разве что мебель была подозрительно кожаной — надо будет сообщить в организацию по охране животных. Открыв дверь еще больше, я увидел со вкусом обставленную комнату, в дальнем углу которой находился бар из красного дерева.
Но куда более интересным казался шкаф рядом с баром. Он тянулся вдоль стены на двадцать футов, и за стеклом, насколько я мог видеть, ряд за рядом покоились одинаковые керамические бычьи головы. Каждая сияла, освещаемая собственным точечным светильником. Я не считал, но их там было не меньше сотни. И прежде чем я успел войти в комнату, до меня донесся самый холодный и бесстрастный из всех, что я когда-либо слышал, но тем не менее человеческий голос.
— Трофеи, — произнес голос, и я подпрыгнул, поворачивая оружие в сторону звука. — Мемориал, посвященный божеству. Каждый экспонат представляет собой душу, которую мы отправили к нему. — Голос принадлежал старику, который просто смотрел на меня, но вид у него был потрясающий. — Мы каждый раз создаем новую для очередного жертвоприношения, — продолжил он. — Входи, Декстер.
Старик не казался опасным. Он вообще был практически невидимым, сидя в одном из кожаных кресел. Он медленно, по-стариковски неторопливо поднялся, и я увидел его лицо, холодное и гладкое, словно речной камень-голыш.
— Мы ждали тебя, — сказал старик, хотя, насколько я мог судить, в комнате он находился один, не считая мебели. — Входи.
Не знаю, может, виноваты слова, которые произносил мой собеседник, или интонация, а может быть, и нет, но, когда он на меня посмотрел, мне вдруг показалось, что в комнате становится душно. Сумасшедшее напряжение последних минут вдруг навалилось на меня всей тяжестью, опутало мои лодыжки, а звенящая пустота рвалась наружу, словно пыталась разнести меня в клочья, и в мире не осталось ничего, кроме тупой боли и этого человека — ее повелителя.