И Франтишек с восторгом согласился. Он очертя голову ворвался к ней в душевую, словно бычок в сад, где пасется очаровательная телочка. Кларка старательно намыливала его тело туалетным мылом высшего качества, а потом растирала голой намыленной рукой.
— О-о-о-о! — вопил Франтишек, когда она дотрагивалась до самых чувствительных и деликатных местечек. О-о-о, щекотно-о, не надо!
И Кларка, притворившись обиженной, заявила:
— Ну, если не надо, так не надо.
Но Франтишек поспешил исправить свою оплошность:
— Нет, нет, я не то хотел сказать — надо, дорогая, надо, это просто твоя обязанность!
Блочные дома имеют, конечно, свои преимущества, но, естественно, и свои недостатки тоже. Звукоизоляция в них ни к черту, особенно в санузлах, и потому не приходится удивляться, что вскоре соседи сверху стали стучать ногами в пол, а нижние — шваброй в потолок. Но Франтишек с Кларкой в очищающем шуме воды ничего не слышали, а покинув наконец душ, оба укутались в одну махровую простыню, напоминающую своими размерами пожарный брезент, и включили музыку, чем создали между собой и окружающим миром еще одну, более непреодолимую звуковую преграду.
«…Там в дальних далях средь мрачных елей…» — тянул тенор мелодию, рвущую душу. Кларка громко вздыхала:
— Ах, ты делаешь мне больно, дорогой, чуть-чуть выше!
«…у тяжелых и черных монастырских дверей…» — уточнял певец, а Кларка блаженно мурлыкала:
— Теперь так, вот теперь самое оно, теперь хорошо, теперь прекрасно, бо-оо-же, до чего же ты прекрасно это делаешь!..
Широкая тахта с овечьей шкурой превратилась в «Пьяный корабль» Артюра Рембо, ее швыряли мощные приливы, уносили течения и вздымали морские волны, она скрипела, и края ее терлись о меловые утесы стен.
«У тяжелых и черных монастырских дверей!..» — тянул певец.
— Нет, нет, дорогой, не смей, потерпи еще немножко!
«Девчонка, — пел тенор, — бледная стоит…»
— Люби меня, люби… — кричала Кларка, — убей меня, а-а-а… Я хочу умереть!..
«Не дай той бедной девочке, — молвил певец, — пропасть…»
И Франтишек, словно желая заверить певца, что относится к его предложению серьезно, кричал, дыша прерывисто как бегун на марафонской дистанции:
— Любовь моя, я тебя никому не отдам, слышишь… я тебя… никому… не отдам!..
Но его слова не достигли слуха тенора, и потому тот продолжал:
«Пусть жизнью насладится всласть…
Спеши, беги, беги за ней,
Верни ей радость прежних дней…»
И тут, словно в подтверждение этих слов, Кларка перешла от сладострастных всхлипываний к счастливому, свободному смеху, а Франтишек, который высился над ней, словно молодой бог, вдруг понял, что слова этой песни льются из его души:
«…И счастье сладостной любви ты ей верни, верни, верни…»
— Ах ты мой птенчик-голубенчик, — шептала Кларка, и глаза ее были полузакрыты, как при наркозе, — ты моя птичка-синичка, иди ко мне, — и притянула к себе голову Франтишека движением, каким баскетболисты «Harlem Globetrotters» отбирают мяч у соперника.
Игла медленно двигалась к концу по дорожкам грампластинки фирмы «Supraphon».
Мелодия оборвалась, и на смену ей пришел финальный речитатив:
«Испей ее до дна, до дна…»
И тут раздался стук в дверь, сопровождаемый отнюдь не поэтическим ревом:
— Я вам такую чашу любви покажу, что до самой смерти не забудете! Четыре утра: люди спать хотят! Бездельники чертовы!
Кларка испуганно съежилась, зато Франтишек боевито приподнялся и уже готов был сбросить простыню, чтобы ринуться на дерзкого незваного гостя, но Кларка, в последний момент удержав его, прошептала на ухо:
— Оставь его, умоляю, не ходи, это дядька из соседней квартиры, грузчик, драчун, задира и страшный хам! Он каждый раз сюда лезет…
Франтишек замер. Причиной была не столько Кларкина рука на его плече, сколько ее последняя реплика, которая все еще звучала в наступившей неожиданно тишине. Лишь иголка адаптера подпрыгивала на последней бороздке диска, словно кто-то невидимый снова и снова перечеркивал все, что было сказано ранее. Хам сосед, видно, удовлетворился результатом своего посольства. Вполне возможно, он еще какое-то время подслушивал под дверью, но тишина продолжалась, и потому он возвратился обратно в свою согретую постель, только что в бешенстве покинутую. Но Франтишеку возвращаться обратно почему-то уже расхотелось.
— Что значит «каждый раз»? — спросил он, уставившись в пустоту.
Кларка готова была откусить язык, потушить его в скороварке и подать под польским соусом, но это, увы, было нереально, и Франтишеку не оставалось ничего иного, как удовлетвориться лишь изюминками словес и сахаром виноватых поцелуев: