— Ну, дорогой, — мурлыкала Кларка не очень уверенно, — ну, не будь таким ревнивым! Ведь у Зузаны постоянно собираются. Она и меня иногда приглашает. Ты понимаешь, мой олененочек?
Однако Франтишек уже не реагировал на ее слова и поцелуи с прежним рвением. Он стал вдруг вертеться на тахте, поглядывать на часы и достаточно явно демонстрировал недовольство и нетерпение.
— Птенчик, что с тобой? — подлизывалась Кларка мягко и настойчиво, как будто умасливала ему кожу кремом «Нивея». Но это уже было искусством профессионалки. Ею руководили опыт и навыки, ибо и ей тоже передалось испорченное настроение Франтишека. «Не надо связываться, — говорила она себе, — с желторотыми птенцами, — и тут же сама себе вне всякой логики возразила: — Только этот птенчик — сказка, за что ни возьмись — первый класс! А главное — он мой, и только мой!»
Франтишек же, пока Кларка вела сама с собой спор и прикидку, упрямствовал, повернувшись к ней спиной и упершись в стенку лбом, и стенка охлаждала его разгоряченный лоб, ревнивые мысли отступали и рассеивались, а настроение улучшалось прямо пропорционально тому, как Кларкино ухудшалось. Но многоопытной Кларке этот эффект песочных часов был хорошо известен, и потому, не дожидаясь, пока раздражение Франтишека все-таки передастся ей, она взяла его за руку и словно невзначай взглянула на водонепроницаемые, антиударные часы марки «Glashütte» и воскликнула с хорошо отрепетированным удивлением:
— Ежиш-Мария, да ведь уже черт знает сколько времени! Нам давно пора линять! — И, соскочив с тахты, принялась одеваться.
Прага тем временем принарядилась в зимний наряд. Улицы, тротуары, крыши — все стало девственно белым, лишь к автобусной остановке стекались, как во время оттепели, первые ручейки следов. Это спешили на службу трамвайщики, водители автобусов и заводские рабочие. Конторы, торговля и обслуга еще сладко спали, исключая, пожалуй, молочные и продуктовые универсамы. Кларка и Франтишек присоединили свои следы к тем следам, а «мерседес», соответствующий цвету нежданного снежного гостинца, оставили парковаться перед домом, так как Кларка опасалась проверки на алкоголь. Проверка в столь ранний час хоть и была маловероятной, но тем не менее не исключалась.
Франтишек не расспрашивал, куда они едут. Проиграв в дуэли амбиций, он выпустил из рук свою временную неустойчивую инициативу и снова отдался на милость Кларкиного лидерства и того сладостного ощущения, которое овладевает каждым мужчиной, о ком заботится и балует вниманием любящая женщина.
— Итак, за что мы пьем? — поинтересовалась Кларка, когда официант в знаменитом трактире «У Календов», который открывается в 6 утра, поставил перед ними по тарелке похлебки из рубцов и две запотевшие кружки пива. — За продолжение или, может, совсем наоборот?
В глазах Франтишека померк свет.
— Ты что этим хочешь сказать? — спросил он шепотом, чтобы она не заметила, как у него дрожит голос.
— Не более того, что сказала, — фыркнула Кларка с эдаким холодком. — Меня интересует, будем мы пить за повторение нашей ночи или не будем? Откуда мне знать, — Кларка мотнула головой и вызывающе огляделась вокруг, — может, я тебе не понравилась? Пока еще ты ничего хорошего мне не сказал…
Завсегдатаи из тех, что начинают стекаться в Подскали многим раньше шести, ибо «Нарцисс», «Барберина», «Гнездо дрозда» и прочие злачные места, где собираются пражские совы, сычи и сарычи, закрывались самое позднее в пять, пялились на Кларку, будто она была привидением. Такой товарец здесь встретишь не часто.
— Понравилась, конечно, понравилась, — вконец растерявшись, бормотал Франтишек. — Просто ужас, до чего понравилась, и тебе это отлично известно… — И в подтверждение своих слов звякнул своей кружкой о Кларкину кружку, как юнга в корабельный колокол, войдя в туман, и произнес как можно громче: — Пьем за следующую ночь!
Кларка чуть подняла брови и усмехнулась не менее загадочно, чем Мона Лиза и Мата Хари, вместе взятые, поставила кружку на картонный подносик с надписью «Сердце Праги стобашенной и гостеприимной» и принялась за похлебку, красную от перца и горячую, как горнило печи в кладненских сталелитейнях «Полди Кладно», похлебку, которую можно сравнить лишь с лезвием бритвы «Astra Superior».
— Ладненько, — сказала она между двумя глотками, когда ей удалось наконец одолеть длинный белый лоскут требухи, свисавший изо рта, как чересчур крупная рыба из клюва фламинго, — только не вздумай качать права, а уж трепаться об этом, особенно в театре, и подавно. Не забывай, что я там была до тебя и буду после тебя, если ты однажды из театра уйдешь. Ведь не станешь же ты ходить в монтах всю свою жизнь. И потому не порти мою.