— А ты не хочешь, — внезапно вскричал Франтишек, вознесенный валом вдохновения на самый гребень, и положил свою ложку на край тарелки, — однажды уйти из театра вместе со мной?
— И куда же, скажи на милость?
— А куда-нибудь. — Франтишека несло. — Неважно. Куда-нибудь, где мне дали бы квартиру.
Кларка не спеша доела, оттолкнув тарелку, кликнула официанта и попросила принести по сто граммов «Охотничьей» и еще по кружке пива. Подперев рукой подбородок, она глубоко вздохнула:
— Эти глупости из головы выбрось! Ты исключительно милый мальчик, ну а я исключительно избалованная тварь. Студенческая любовь не по мне. Кроме того, для тебя я стара. Наступит час, и ты взвоешь, что со мной связался, а мне такого счастья и задаром не надо. — Кларка подняла свою рюмку с «Охотничьей» водкой и подождала, пока Франтишек поднимет свою. — Ты меня любишь? — спросила она, подняв вдруг брови чуть не к потолку этой чадной забегаловки. — Говори, любишь?
— Не знаю, — ответил Франтишек убито, но честно.
— Вот видишь, — печально усмехнулась Кларка и залпом осушила рюмку.
За соседним столиком одобрительно загомонили, раздались восторженные хлопки и поощрительные восклицания. Кларка оглядывалась вокруг, гордо подняв голову и ослепительно улыбаясь. В эту минуту она была подобна цирковой наезднице, что мчится галопом, стоя на спине белой лошадки, по манежу и бросает в публику воздушные поцелуи. Франтишек почувствовал, как сердце его сжалось, а тело пронзила странная, доселе неведомая боль.
Тьма за окнами полуподвальной харчевни «У Календов» начинала бледнеть, и свет уличных фонарей медленно растворялся в поднявшемся с реки тумане. Где-то на Влтаве кричал буксир. Франтишек взглянул на часы и с удивлением обнаружил, что стрелки показывают семь. Через час, и ни минутой позже, он должен быть в театре.
Глава седьмая
СИРАНО ДЕ БЕРЖЕРАК
Адольф Горски пришел в театр вскоре после Нового года. От своего отца, именитого чешского кинорежиссера, он получил в наследство лишь имя и склонность жить на широкую ногу, зато от матушки, не менее известной чешской киноактрисы, славной своей красотой, глупостью да еще тем, что во время войны она сотрудничала с немцами, унаследовал внешность и интеллект.
Благодаря этим генетическим качествам Ада внушал ближним преувеличенные надежды, которые всегда и повсюду начисто обманывал. Бурные события шестьдесят восьмого года застали Адольфа Горского на не слишком перспективном посту вагоновожатого пражского трамвая и потому не удовлетворенного жизнью, влив в его жилы большой заряд оптимизма. Он продал свою обшарпанную «шкоду», оставил ключи от квартиры лучшему другу и западным экспрессом через Пльзень, Марианске-Лазне, Хеб, Нюрнберг и Мец добрался до предела своих мечтаний — Парижа, где собирался развить и реализовать все еще тщательно скрываемые таланты.
Но даже такой потаскун, как Париж, не открывает своих объятий даром, и потому притязания мсье Горского увенчались непрестижной деятельностью обкатчика автомобилей на заводе «Рено». И, хотя Ада поселился в романтическом пансионе неподалеку от Монмартра, завтракал в пресловутых парижских бистро, а ужинал под звуки мандолины в итальянских тратториях, никаких чудесных превращений с ним так и не случилось. В Париже проживает около двух миллионов иностранцев всех рас и национальностей, и чехи особой благосклонностью не пользуются. После августовских событий интерес к «Tchécoslovaquie» быстро падал. Студентки из Нанта и Сорбонны, те, что еще совсем недавно поджигали на улицах Латинского квартала собственноручно опрокинутые автомобили, вдруг озаботились совсем другими делами; продавщицы и официантки, известные своей доступностью, имели о своем будущем совсем иные представления, чтобы проявлять серьезный интерес к какому-то красавчику из Праги, а цены у профессионалок с улицы Сен-Дени все ползли и ползли вверх.
Ада стал подумывать о возвращении домой. И потому рождественская амнистия, объявляемая Родиной в шестьдесят девятом году, на сей раз прямо-таки вмастила ему. Он продал побитый «рено», вернул портье ключ от комнаты в пансионе и восточным экспрессом через Мец, Нюрнберг, Хеб, Марианске-Лазне и Пльзень явился обратно в Прагу. Это случилось тридцать первого декабря, за неполных шестнадцать часов до окончания срока амнистии.