Спектакль «Томас Беккет» в тот день был отмечен нервозностью, которая безо всякого снисхождения и жалости собирала свою дань со служителей Талии.
Первый инцидент произошел, когда гитаристу и автору песенок Йожке Гавелке, обслуживающему еще и лебедку, и круг, посчастливилось так развернуть его, что на сцене неожиданно возникла Гвендолина — Дарина Губачкова, в этот момент безуспешно вырывающаяся из объятий Тонды Локитека. Тонда решился на этот безумный поступок, вдохновленный недавней репликой короля Генриха II — пана Пароубека: «Господа, мир полон людей, еще о себе не заявивших!»
Конечно же, Тонда Локитек овладел критической ситуацией на пятерку. Он моментально отпрянул от перепуганной актрисы, с поклоном протянул ей переносный реквизит, что валялся на ее ложе, и со словами: «Ваша лютня, мадам», пятясь, удалился со сцены. Йожка Гавелка, над головой которого отчаянно пульсировала красная мигалка, а возле уха жужжа, будто оса в кружке пива, надрывался зуммер, опомнился и поспешно привел круг в движение. Гвендолина, очаровательно пунцовая, мягко перебирая струны лютни, опять исчезла за кулисами. Ее сменил обрюзгший, подвыпивший Джильберт Фолиот, и, надо признаться, публика, поклонница искусства, приняла эту смену без особого восторга.
Смятение, вызванное инцидентом, еще не улеглось. Но уже приближалось второе действие, а с ним и сцена, где небезызвестная стриптерка Иветта из «Таран-бара» исполняла небольшую по объему, но с точки зрения демонстрации экстерьера исключительно трудоемкую роль француженки, фаворитки короля Генриха II. Массовка не могла упустить такой случай. Парни, одетые в костюмы солдат, монахов и офицеров, облепили деревянные ступеньки, ведущие на авансцену из закрытой оркестровой ямы, в неутолимой жажде потешить свой взор роскошным обнаженным бюстом любовницы Генриха II. Но кто-то из монтов, видимо ушибленный незапланированным пивом, забыл вставить шплинты в петли, и, не выдержав непривычной тяжести, в самый пикантный момент ступеньки рухнули вниз вместе с солдатами, офицерами и монахами.
Актерскую братию охватил ужас. Обычно олимпийски спокойные трагики стали нервно подтягивать пояса и хвататься за жестяные мечи. Великий артист, непревзойденный исполнитель и знаток анекдотов пан Пароубек, играющий короля Генриха II, терял нить своих погудок, которыми потчевал за кулисами коллег актеров и простых рабочих сцены, и кидался из-за кулис на сцену после первого же звонка, что было фактом сверхъестественным, такого на театре никто не помнил. А пан Пукавец, существо столь же сложное, как друг Генриха II Томас Беккет, позднее ставший архиепископом Кентерберийским, от волнения возвышал голос более, чем это было необходимо, и по театру разносился его разгневанный баритон, подобный гласу, собирающему грешников на Страшный суд.
Кризис, казалось, миновал, и спектакль, невзирая на все препоны, двигался к благополучному концу, когда произошел инцидент, вопреки своей пустячности едва ли не потрясший основы самого театра.
В критическую минуту Ладя Кржиж стоял за второй кулисой и ждал, когда круг подвезет к нему привернутые четырьмя болтами двери французского собора и ключ, чтобы он снял их с петель и вместе с бывшим дантистом паном Грубешем унес прочь, потому что до конца спектакля двери больше не потребуются. А пока суд да дело, смешивал в уме краски, обдумывая свою новую картину. Пред его внутренним взором дефилировали охра, берлинская лазурь и парижская зелень, изумрудная зелень, кобальт холодный и кадмий желтый. Ладя Кржиж отбирал из них самые подходящие, чтобы ночью, возвратясь из театра в свою полуподвальную мастерскую, нанести их жирными мазками на загрунтованный холст, вырезанный из старых, выбракованных декораций, и воплотить тем самым свои беспокойные идеи и чувства. Выбирая яркие, ослепительные краски, он постепенно утрачивал ощущение времени и пространства, и, когда с вращающегося круга соскочил пан Пукавец и громко, голосом Беккета крикнул: «Сейчас вернусь и сообщу!», Ладя нахмурил брови, недовольный, что кто-то посмел нарушить его погружение в творческий процесс, и возмущенно рявкнул: