Но подобное обращение, видимо, несло в себе явные следы едкой иронии или, быть может, Цельту оскорбил тот факт, что Франтишек взялся за его работу, но ответ Цельту не только не удовлетворил и не успокоил, наоборот, Франтишек, похоже, плеснул в огонь высокооктановый бензин.
— Нечего тут ошиваться, Махачек, мотайте отсюда прочь, работами руковожу я, — истерически взвизгнул Цельта и направил луч фонарика прямо в лицо Франтишеку, как при допросе.
Франтишек поднял глаза и чуть-чуть повысил голос:
— Я, пан бригадир, тут не ошиваюсь, а делаю дело, а вот вы руководите куда как дерьмово!
Если б в Татрах сошла лавина, если б у трамвая на спуске с Ходковского шоссе на Кларов отказали тормоза, если б разорвало перегревшийся котел голешовской ТЭЦ, то и тогда не последовало бы взрыва такой силы, с какой взорвался доведенный до точки Цельта.
— Ты что это себе позволяешь, сопляк, — обезумев, блажил он, и с губ его слетала пена. Лучик фонарика, все еще бьющий в лицо Франтишеку, метался в темноте, подобно светлячкам. Ах ты, мерзавец этакий! Я вам всем покажу! Вы у меня еще попляшете!
Франтишек не спеша поднялся и уставился Цельте прямо в глаза, как знаменитый иллюзионист и гипнотизер Келльнер.
— Светите своим фонариком кошке в ж…, а не мне в лицо, — в наступившей вдруг тишине сказал он устало, но достаточно громко. — Для меня вы никакой не бригадир, а полный идиот. А теперь убирайтесь с дороги, иначе мы никогда не закончим!
Цельта оглянулся вокруг, ища свидетелей столь неслыханной дерзости и нарушения дисциплины, и нашел их. Монтировщики, побросав работу, беззвучно хохотали. Но это было еще не все — судьба, похоже, не пожелала удовлетвориться его и без того ужасным позором. Из зала эту сцену наблюдали первые зрители, одни ужасаясь, другие придя в неописуемый восторг. Было без пятнадцати семь, и билетерши уже делали свое дело.
— Занавес! — завыл Цельта голосом безумной Офелии, и занавес пошел вниз, чтобы хоть с опозданием, но все-таки скрыть от посторонних глаз кухонный скандал в благородном театральном семействе.
— После летнего отпуска сюда не возвращайтесь, — прошипел Цельта, как император, которого обстоятельства вынуждают отречься от престола, но в последнюю минуту он еще успевает отправить в отставку предателя-генерала.
А на поле боя уже появились реквизиторы с тележкой мамаши Кураж и орудийными стволами. Коротко взметнулся штандарт шведского короля Густава Адольфа, а из репродуктора рассыпалось карканье голодного воронья: карр, карр, каррр!
Глава десятая
В ТЕАТРЕ КАНИКУЛЫ
В тот год, полное солнца и дождя, лето было подобно перезревшему арбузу. Утром землю окутывала мглистая дымка, туман ползал в росистой траве, будто длинношерстная такса, а выше, метрах в двадцати-тридцати, его верхняя кромка, словно заливная рыба, подрагивала в лучах восходящего солнца. К полудню пейзаж превращался в омлет с подгоревшими краями, и лишь к вечеру и по ночам изнемогающую от жары и жажды землю захлестывали проливные дожди и скрещивали над ней свои лиловые стрелы молний.
Все, кто мог, удрали из города. Одни к рекам и озерам, другие в горы и леса. Те, у кого счет на сберкнижке был повнушительней, отправлялись за границу, чаще всего к морю. Но были такие, кто мог себе позволить лишь сменить один город на другой. Доцент Гуго Заруба с той роковой ночи, когда, получив анонимное письмо, совсем потерял голову и кинулся на удаленную от Праги дачу, уже не сумел вернуть себе прежней самоуверенности и потащил Кларку от греха подальше аж на Лазурный берег, на юг Франции. Тонда Локитек удалился на Живогошть, где фланировал между спортотелем, плавучим баром «Кон-Тики» и «Юниоркемпингом». Михал Криштуфек отправился по стопам предков в Восточную Словакию, а Ладя Кржиж, так и не устроившись после ухода из театра ни на какую работу, предпочел масляные краски хлебу с маслом и, уложив свой альпинистский инвентарь — канаты, скобы и карабины, — потопал к скалам Чешского Рая.
И только Франтишек не знал, куда ему податься. На сберкнижке у него было всего-навсего две тысячи, на дачу к родителям не хотелось, а куда-нибудь еще никто не позвал. В раскаленной Праге он хоть и почитал себя кем-то вроде отрока в геенне огненной, но каким образом убить два свободных месяца, просто-напросто не имел понятия.
Итак, Франтишек торчал в пустой квартире, старательно поливал оставленные на его попечение фикусы, мальву и тещин язык, ходил на утренние сеансы в кинотеатры «Альфа» и «Бланик», после обеда посещал картинную галерею Штернберкского дворца или Городскую читальню. Заходил посидеть и попить пивка то к «Бонапарту», то к «Коту», а то и к «Флекам», а по вечерам чаще всего отправлялся в подвальный театрик «У Орфея» на Малостранской площади, где можно было остаться и после представления и где Эрвин Кукачка потчевал ночных посетителей своим знаменитым жареным сыром.