Вот так, фланирующим, за неделю или около того до начала сезона углядел Франтишека бригадир Кадержабек и искренне изумился.
— Это как же понимать? — поднял он недоуменно брови. Ты что тут ошиваешься? Почему не на море или где-нибудь вроде?
— А-а-а, — заныл Франтишек, растерявшись, — у меня от соленой воды аллергия…
— Значит, говоришь, аллергия, — усмехнулся Кадержабек, — а я-то думал, что у нынешней молодежи аллергия только от работы…
— Это мы-то… это у нас от работы? Ведь мы вкалываем как черти, пан Кадержабек!
— Еще бы, — согласился Кадержабек с изрядной долей сарказма и почесал живот где-то в районе ширинки. — В таком разе почему бы тебе и впрямь не повкалывать, коли ты уже здесь, что скажешь, чертушка?
— Да я за тем и пришел, — весело прилгнул Франтишек, и край черной тучи, отлепившись, пропустил сквозь возникшую щель лучик солнышка, ясного, словно свеженький блин со сметаной.
Через четверть часа Франтишек в паре со старым мастером уже таскал на сцену свернутые задники и щиты, пересчитывал и сортировал детали декораций, пристраивал все на свои места, проверял ход занавеса и канаты.
— А я думал, — осмелился он заметить, когда руки у него одеревенели, словно перезревшая кольраби, — что этим мы займемся на будущей неделе, когда начнутся первые репетиции.
— Ишь ты, — возразил бригадир Кадержабек, — воображаешь, что нам подмогнет добрый дядюшка из министерства? Хотя иметь дядюшку там, наверху, — это тебе тоже не хвост собачий! Взять, скажем, Цельту. То, чем мы занимаемся, — это его работа. Но как быть, коли он двойку от двоечки отличить не может?! Зато у него есть нужный дядюшка на нужном месте. Дяденька этот ему никакая не родня, но дело не в этом. Главное, они друг дружку любят, прямо-таки обожают. — И мастер сплюнул, потому что в рот набилась пыль и мешала говорить.
Франтишек, слушая его откровения, совсем позабыл о своих уже напрочь онемевших руках. Он боролся с задниками и щитами, словно Робинзон Крузо с волнами, пока мастер Кадержабек, сжалившись, не оттолкнул его наконец в сторону.
— Вот как надо, — шумнул он и, опоясав щиты, как вязанку хвороста, веревкой, без видимого напряжения вскинул себе на спину. Вообще-то с родственничками не всегда все просто, — продолжил мастер Кадержабек, определив груз по назначению. — Вот, скажем, я. У меня, например, брательник дотянул до зама…
— А я и не знал, — удивился Франтишек, — что у вас такой высокопоставленный брат…
— Теперь уже только поставленный, но не так высоко… Хотя лично я надежды никогда не теряю. Не забывай, его причислили к заблуждавшимся, а его родной братец в кризисное время оставался здоровым ядром партии. Его братец — то есть я — рабочий класс!
И мастер Кадержабек, невесело рассмеявшись, затянул изо всех сил узел, привязав рамы и доски к шпунтам, удовлетворенно отряхнул большие, как анкетные листы, руки и, повернувшись к Франтишеку, ни с того ни с сего сказал:
— В общем-то, Франтишек, ты парень неплохой. Пошли-ка ты этого Горского и прочую шваль, что здесь ошивается и примазывается к рабочему классу, куда подальше да выучись чему-нибудь стоящему. Не останешься же ты на всю жизнь монтом. Эта работенка не для тебя.
— А почему бы и не для меня? — огрызнулся Франтишек. — Вы ведь тоже всю жизнь…
— Это ты верно заметил. Но дело в том, что я выучился на столяра, а по сердечной склонности — актер-любитель в отставке. Когда умерла жена, у меня остался только театр. С меня и этого хватает, другого я уже для себя не хочу. Ты — иное дело. Тебе, я так понимаю, больше дано. Ежели, конечно, не утопишь свои способности в бутылке и не просадишь с бабами. Поверь, они того не стоят. Погляди, подумай да решай поскорей, каким делом заняться, стоящим конечно. Жизнь, Франтишек, коротка, ох, до чего коротка.
Увы! Теплый душ быстро освободил Франтишека не только от пыли закулисья. Добрые советы Кадержабека так пока и не пробились сквозь синтетическую кожу, столь любимую джинсовым поколением Франтишека.
Нет. Жизнь у него впереди. Она прекрасна и продолжительна. Да, впереди долгая жизнь.
Глава одиннадцатая
ГАМЛЕТ НАИЗНАНКУ
В последнюю августовскую неделю начались сценические репетиции, а первого сентября, в день открытия нового театрального сезона, театр потрясло известие о смерти Лади Кржижа.