— Бросай ты свои дурацкие шутки, — возмущенно крикнул Франтишек, когда Тонда Локитек сообщил ему об этом.
Но Тонда лишь кивнул головой и глухо выдавил:
— Твоя правда. Лучше бы Ладя обошелся без этих хохмочек… Гони две десятки на венок. Кремация в четверг. В Старшницком крематории.
— Кончай идиотничать. — Франтишек упорно защищал себя от столкновения с жестокой реальностью.
— Я бы, может, и кончил, да вот Ладя уже не сможет… На той неделе, где-то в Драбских Светничках, Ладя сорвался со скалы. Три дня лежал в госпитале в Млада-Болеславе, а ночью с субботы на воскресенье скончался. Перелом позвоночника и травма черепа. Даже при такой кошачьей живучести, как у него, и то многовато.
Тонда Локитек смотрел остекленевшими глазами через всю сцену в зрительный зал, туда, где в темноте притаилась пустая галерка, и протянул медленно и ненавистно:
— Свинья! Подлая, грязная свинья!
И Франтишеку было отлично известно, кого он имеет в виду.
Ладю Кржижа, бывшего учителя, монта и художника, хоронили торжественней, нежели многих министров. В ту минуту, когда черный, траченный молью распорядитель траурной церемонии выкликнул родственников усопшего Ладислава Кржижа, в большой Церемониальный зал крематория проникла команда из пяти человек во главе с Тондой Локитеком. Горя решимостью и источая аромат рома, они оттолкнули чиновного ворона, вопившего, что в крематории, так же как на аэродроме, нельзя нарушать рабочего ритма.
— Только полчаса, господа! Вам отведено на всю процедуру только полчаса, и ни минутой более! — продолжал он каркать с трибуны, куда Тонда Локитек подсадил его, как надоедливого огольца. Но вскоре, сообразив, что бессилен что-либо изменить, черный чиновник сдался и теперь лишь наблюдал, как коллеги усопшего расставляют перед помостом и вокруг катафалка большие, полыхающие желтыми, синими и красными красками полотна Лади. Зал печальных обрядов быстро преобразился и стал походить на ночное небо над Петржином во время праздничного фейерверка. Большой венок из алых роз совсем затерялся среди этого буйства красок, и, когда наконец распорядители, выставленные Тондой у входа, впустили в зал первых явившихся на траурную церемонию, те в изумлении застыли на пороге. Старые театральные парикмахерши и костюмерши притихли, позабыв, что положено лить слезы, но на них уже напирали задние: монты, осветители, звукотехники, статисты, просто знакомые и завсегдатаи трактира «У гробиков» и даже несколько артистов, среди которых, однако, отсутствовал Мэтр Пукавец.
На места, отведенные самым близким усопшего, встали Тонда Локитек с Франтишеком, Михалом Криштуфеком и паном Грубешом, вся бригада Лади в полном составе, ибо родственников у Лади не оказалось. Разведенная жена, которой он ежемесячно посылал алименты и с которой они вот уже годы и годы не встречались, не сочла нужным привести детей на похороны отца, так постыдно не оправдавшего ее надежд. Орган играл «Темно-синий мир» Ежека, и почти совсем ослепший артист Эмил Слепичка произнес несколько слов, включая «Парафраз» Франтишека на стихи Галаса «Умолкнувшему»:
— Когда в соборах рыбы станут плавать, художника мы имя назовем…
Поминки справляли, естественно, в трактире «У гробиков». Где же еще? Тонда Локитек, Франтишек, Михал Криштуфек и Йожка Гавелка, отпросившийся с работы, сказав, что идет на похороны старшего брата, отвезли картины Лади обратно в мастерскую и в «Гробики» приехали с опозданием. Йожка отпил теплого пива, одиноко, словно заблудившийся ягненок, стоящего на столе, деликатно взял за шею свою двенадцатиструнную гитару, ту, что так помогала ему отогревать замерзшую в «Холодильных установках» душу, и тихо, словно только для себя стал петь одну за другой «Мост через бурные воды», «Еl condor pasa» и другие песенки Симона и Гарфункеля. Ребята притихли, прикрыв глаза, и лишь пускали в потолок облачка сигаретного дыма. «Великопоповицкий козел» тихонько пенился в высоких пивных кружках, да иногда на стойке звякала рюмка. Так, наверное, в Йеллоустонском национальном парке или на Камчатке серные озерца время от времени пускают пузыри, и лишь шипение гейзеров свидетельствует о грозной работе, что, затаившись, идет под земной корой.
Часом позже Тонда поднял голову, обремененную тяжкой печалью и принятым алкоголем, и, витая мыслями где-то не здесь, выдавил:
— Если б его не вышибли из театра, он сейчас сидел бы здесь с нами…
Тонда высказал то, что у всех вертелось в голове. Его слова открыли шлюзы, гнев и горе свободно хлынули из сердец лишь внешне невозмутимых и черствых монтов. Сейчас, в высохшем русле деяний, эти грозные эмоции прокладывали себе новые пути, называя виновных, осуждая их и вынося гипотетические вердикты.