В столь экстраординарных условиях Мэтр Пукавец превзошел самого себя и достиг столь невиданного перевоплощения, что исключительно волею случая присутствующий в театре редактор культурной рубрики одной из ежедневных газет на следующее утро сообщил: «Словно мифический Буцефал или, вернее, крылатый Пегас, преодолев неожиданные технические неувязки, своим выдающимся исполнением он до самой сердцевины обнажил некие, казалось бы, нутряные, животные, на самом же деле по-человечески истинно глубинные корни своего актерского дарования…»
Лишь когда прозвучали последние строфы приведенного выше монолога Гамлета, мужи в подземелье скоординировали свои усилия настолько, что подъемник вместе с заикающимся героем пришел наконец в движение. Смертельно бледная физиономия Гамлета медленно возникла из черного провала. Офелия вперила в Гамлета вылезающие из орбит очи и этим хоть немного, но вывела Пукавца из оцепенения.
— Мой принц! — выдохнула она с непритворным ужасом. — Как поживали вы все эти дни?
— Благодарю вас, чудно, чудно, чудно.
Вопреки всем ожиданиям Мастер Пукавец довел свою роль до конца, доиграл спектакль как ни в чем не бывало и покорно и безропотно принял объяснение бригадира монтов о случившемся техническом сбое в механизмах.
— Поскорее бы этот старый хлам реконструировали, — только и вымолвил он, полагая, надо думать, под старым хламом весь театр.
Покидая после спектакля здание театра, он несколько раз оглянулся через плечо и, начиная со следующего дня, стал отвечать на приветствие даже техническим работникам. Но тень Лади Кржижа шла за ним следом и наступала на пятки.
Да и Франтишеку она тоже не давала спать. Теплыми сентябрьскими ночами, усевшись на подоконнике, тень Лади Кржижа неслышно шевелила губами, будто силилась что-то сказать. Франтишек просыпался в холодном поту, и в ушах звенели слова, сказанные ему Ладей на прощанье: «Запомни, дружище, нетерпимость есть признак низкого интеллекта».
Таким образом, разбуженный раньше времени все тем же снова и снова повторяющимся сном, Франтишек в одно прекрасное утро столкнулся в кухне со своим папашей. Папаша с раннего утра был раздражен и хмур, терпя вечные муки от плохого пищеварения. Он сидел на стуле, и его большой живот, живущий, казалось, своей собственной жизнью, висел между тонкими ногами, упакованными во фланелевые пижамные штаны. Невыносимая боль стреляла в равных интервалах в поясницу и отдавала в сердце. Газета, которую он читал, вибрировала в его руках. Папаша стонал и выкрикивал проклятья. Франтишек пожелал ему доброго утра, налил себе чаю и намазал маслом хлеб, как вдруг папаша хрястнул газетой об пол и, взревев свое любимое:
— Только война! Только война поможет от них избавиться! — трясущейся рукой схватился за сердце.
Ломоть хлеба с маслом, который уже приближался к губам Франтишека, застрял на полпути, как обледеневший дирижабль «Италия» во время полета к Северному полюсу. Франтишек с подобными сентенциями отца уже свыкся. В конце концов, он слышал их с самого раннего детства и уже давно, с большим или меньшим успехом, пропускал мимо ушей, более того — никогда не вступал в полемику. Но на сей раз ненависть, прозвучавшая в папашиной сентенции, была столь неукротима, что все-таки дошла до ушей и сознания Франтишека, сжав отвращением горло, будто он проглотил гнусного паука, желудок обожгла едкая горечь, перед глазами пошла взрываться шрапнель, в ушах взревели огнеметы.
— Заткнись! — заорал Франтишек прерывающимся голосом и шлепнул на газету, бесстыдно развалившуюся на полу, бутерброд маслом вниз. — Заткнешься ты, в конце-то концов? Кому охота тебя вечно слушать? Кто виноват, что из-за тупого упрямства и лени ты изуродовал свою жизнь?! Все поносишь да завидуешь! В своей злобе и ненависти ты докатился до того, что несешь эту околесицу на полном серьезе. А я не хочу помирать, понял? Нас...ть я хотел на твою войну! Смотреть на тебя тошно, не могу больше, мне с тебя блевать охота!
Папаша сидел словно в столбняке и, ничего не понимая, только таращил глаза. Внезапно побагровев, он подхватил обеими руками живот, будто это был надувной мяч, и, тяжело поднявшись со стула, прохрипел: