— Зеби-хола играла, — тихо проговорила мать. — Были мы на празднике… она и говорит, принеси дутар, поиграю немножко…
Странно, но отец как-то сразу успокоился.
— Ладно, — сказал он уже тихим голосом. — Раз Зеби-хола играла, то ладно. — Он вошел в свою комнату и через некоторое время вышел оттуда с куском дерева. Начал стругать его ножом, ручка которого была из слоновой кости. — Если не сделать ушко из тутового дерева, оно обязательно сломается, — проговорил он тихо. И стал долбить деревяшку то с одной, то с другой стороны, вздыхая. — Иногда, думаю, и аллах не бывает справедливым. Ведь случилось же такое, что в один день пришли похоронки и на мужа, и на сына.
— И не говорите, — поддержала его мать. — Человек все стерпит. В один день потерять мужа и сына! — Она на минутку задумалась и добавила: — Бедняжка, единственная опора ее — это Вали! Пусть сбудутся все ее мечты, связанные с этим мальчиком…
Я ехал в машине, которую только что завел мне Вали, и невольно свернул на улицу тетушки Зеби. Вот и дом Валентина. Перед домом с шиферной крышей стоит «ЗИЛ». На подножке сидят три пацаненка мал мала меньше и болтают ногами. Двое в тюбетейках, третий в фуражке… Я медленно проехал мимо, и из дома вроде бы донеслись звуки дутара… Кто знает, может, мне это просто показалось?
«ВЗЯТКА» НАИМА-ПАРИКМАХЕРА
Человека этого я знаю с детства. Ничуть не преувеличу, если скажу, что с тех пор он не изменился ни на волосок. Хотя сразу должен оговорить, что он лыс, как бильярдный шар. Каждое утро в одно и то же время он проходит мимо наших ворот в сторону махаллинского гузара. И зимой и летом на нем длинный, не по росту, халат, ичиги, только летом изъеденную молью шапку сменяет напяленная на голову тюбетейка, смахивающая на котелок. В руке у него неизменная хозяйственная сумка, которая служит ему верой и правдой лет, по крайней мере, двадцать: у открывающейся со скрежетом молнии кое-где недостает зубчиков, ручки в нескольких местах залатаны. Мне отлично известно, что хранится в этой сумке: алюминиевая расческа с поредевшими зубьями, ручная машинка для стрижки, выдирающая волосы пучками, видавшая виды миниатюрная складная бритва да ремень для заточки. Словом, в ней хранится все имущество знаменитого на всю махаллю Наима-парикмахера.
Его старенькое, сколоченное из фанеры «заведение» стоит, как и двадцать лет назад, притулившись к махаллинской чайхане. Только от времени будка слегка скособочилась. Лет пять назад напротив автобусной остановки открылась новая застекленная парикмахерская. Но Наим-парикмахер работать в ней отказался. «Стану я работать с сопляками всякими, хватающимися за бритву грязными руками»», — ворчал он. А жители махалли, зная его сварливый нрав, помалкивали.
Только вот мать моя не переваривает Наима-парикмахера. Уж слишком часто он жалуется на свою старуху. То у нее ноги ноют, то радикулит прихватит. Вот и сетует Наим: ошибся в выборе жены. А моя мама, правда, не грубит человеку в лицо, но с укоризной качает головой: мол, на себя посмотри, подумаешь, мученик…
Так вот, ходил-ходил этот самый Наим-парикмахер мимо наших ворот и вдруг воспылал ко мне прямо-таки безумной любовью. А было это так. Сижу я как-то раз на скамеечке перед воротами, а он идет со своей знаменитой сумкой. Я поздоровался, он ответил, даже не глянув в мою сторону, но, сделав пару шагов, внезапно остановился, уставился на меня, моргая своими маленькими глазками с редкими рыжеватыми ресницами, и говорит этаким звонким тоненьким голоском:
— Эй, никак это ты?
Я молча кивнул головой. Наим-парикмахер так обрадовался, будто повстречал близкого друга, с которым не виделся много лет. Быстрыми шажками приблизился ко мне, поставил сумку на край скамейки и пожал мне руку. Затем молитвенно провел руками по гладкому, лишенному растительности подбородку.
— А я это думаю, чего тебя в парикмахерской не видать, — пропел он все тем же тоненьким голоском.
— Да некогда все… — ответил я.
— Слыхал я, будто писателем ты стал, в газете работаешь, это правда? — Наим-парикмахер оглядел меня с головы до пят, словно желая сейчас же определить, на что я способен.
— Правда, — сказал я.
Он немножко отодвинул сумку и уселся рядом со мной. Потом достал из кармана халата красноватую тыквенную табакерку и положил щепотку насвая под язык.
— Браток, а нельзя ли и про меня в вашей газете написать? Или за это тоже в лапу надо дать?
— В какую еще лапу?
Парикмахер хитро прищурился и хихикнул: