Тетя Холпош смотрела теперь своим единственным глазом на тетю, пиалушку она поставила на скатерть.
— Конечно, вам тяжело, — сказала тетя дрожащим голосом. — Мы вовсе не хотели обидеть вас, аллах свидетель. Знаем, что сейчас не время вести подобные разговоры, у вас большое горе…
Тетя Холпош опустила голову.
— Рисолат мне не невестка, а дочь, — сказала она, помолчав. — Что ж теперь делать, если война отняла у меня сына. — Голос ее стал хриплым. — Ну что ж! Она еще молодая, не оставаться же ей из-за меня всю свою жизнь одинокой? Что я отвечу аллаху, когда предстану перед ним?
Тетя, видимо, не ждала такого ответа и побледнела.
— Я сказала своему сыну, — повысила она голос, — не делай глупостей, потом пожалеешь. Сколько раз я ему говорила это!
— Конечно, она ему не ровня. — Тетя Холпош все еще сидела с опущенной головой. — Сын ваш еще не женился на девушке. А моя дочь… — Она умолкла. — Пусть сами решают. Если они оба желают этого, что мы можем поделать! — Она вдруг насторожилась. — Погодите, миленькие, Ариф мой пришел.
И действительно, дверь отворилась, и на пороге появился Ариф. Он был в старом пальто, в шапке-ушанке, на сухоньком лице его весело поблескивали очки.
— Пришел, сынок, — тетя Холпош быстро сняла с него ранец. — Замерз, сладкий мой.
Ариф учится в третьем классе. Раз у них уже кончились уроки, стало быть, и мне скоро отправляться в школу.
— Мама, я пойду, — забеспокоился я. — А то в школу опоздаю.
— Не опоздаешь, у нас всего три урока было, — Ариф положил руку мне на плечо. — Пойдем поиграем в орехи.
— Ладно, пускай поиграют в соседней комнате, — тут же согласилась тетя Холпош. — Идите, идите, миленькие, незачем вам слушать разговоры взрослых.
Мы с Арифом зашли в маленькую комнатушку, окна в ней заиндевели, и было полутемно. Видимо, это была комната Рисолат-апа. В углу стояли стол и стул с высокой спинкой. На столе лежали книги и тетради. Над сложенной в нише постелью, накрытой покрывалом, висела фотография Рисолат-апа с мужчиной в тюбетейке. Рисолат-апа слегка наклонилась к его плечу.
— Кто это? — спросил я, показывая на мужчину.
— Отец! — Ариф взял горсть орехов из чашки, стоявшей в стенной нише. — Сыграем?
— У меня нет орехов.
— Я тебе дам в долг, — он отсчитал десять орехов. — Я ставлю на кон, идет?
— Идет.
Кубба — игра нехитрая. Ставится пирамида из четырех орехов. Если вы своим орехом попадаете в пирамиду, то все орехи ваши. Если нет, значит, вы лишаетесь своего ореха, которым кидали в пирамиду.
В считанные минуты я проиграл пять орехов. Орех плохо катится по неровному земляному полу. То подпрыгивает, то вовсе останавливается. Вдобавок к этому в комнате царит полумрак.
Мы увлеклись игрой, когда из другой комнаты раздался голос тети Холпош.
— Не швыряйте орехи под сундук, миленькие, а то от мышей покоя не будет.
Затем послышался сердитый голос тети:
— Ладно, нам пора идти.
…Не знаю, о чем еще говорили женщины в тот день. Но на следующий день Рисолат-апа сделалась удивительно непохожей на себя, выглядела очень грустной. Печка в классе, которую топили дровами, после полудня уже не горела. Мы сидели в классе не раздеваясь. Но самое ужасное — это когда замерзают чернила. Приходится ставить чернильницы на печку, они немножко разогреваются, оттаивают, то ненадолго. Обмакнешь перо в чернильницу, раздается хруст, и чернила к перу не пристают. Прежде всегда снимавшая пальто, сидевшая с непокрытой головой, с гладко причесанными блестящими волосами, Рисолат-апа сегодня не сняла ни пальто, ни платка. Был урок чтения. Я вышел к доске.
— Читай, — сказала Рисолат-апа, раскрывая журнал.
— «К колодцу пришли три женщины. И каждая стала расхваливать своего сына», — начал я читать скороговоркой. Нигде не запнулся. Прочел до конца и остановился, ожидая, когда Рисолат-апа скажет «садись». А она молчит. Я переминаюсь с ноги на ногу и жду, жду… А Рисолат-апа сидит и глядит в окно. Мне даже показалось, что она заснула. Наконец я не вытерпел. Кашлянул. Сперва тихо, потом громче.
— Читай, — сказала она, по-прежнему не сводя глаз с окна.
— Я уже прочитал, — тихо сказал я.
— А? — Рисолат-апа вздрогнула, словно пробудившись ото сна, и повернула голову. — Прочитал? Садись, спасибо.
Она была такой же рассеянной еще несколько дней. Я привык к тому, что мы возвращались домой вместе, и мне было как-то не по себе и почему-то обидно оттого, что теперь приходилось идти одному. В прошлом году я выходил из школы с Ходжой. Но теперь и его нет. Он в Чирчике. Мне скучно идти одному по узенькой тропинке, занесенной снегом. По краям тропки глубокие, мне по грудь, сугробы. Чуть оступишься с дорожки, и валенки наполняются снегом. А как хорошо было шагать вместе с Рисолат-апа. Она укрывала меня от ветра.