Я отлично знал, о чем говорит мать, но все же спросил:
— Кого это вы ругаете, мама?
Она резко обернулась ко мне.
— Э, — сказала она, махнув рукой, — каких только людей на свете нет.
…Самое удивительное произошло спустя два месяца. Вернувшись с работы, я заглянул в комнату матери. Здесь сидела Хури-сатанг. Она сделалась какой-то некрасивой, может, оттого, что была не накрашена. Глаза ее были заплаканы, лицо припухло и стало еще более круглым, похожим на поднос. Я с удивлением отметил про себя, что на шее нет жемчужного ожерелья, а на пальцах — золотых колец. Увидев меня, она перепугалась и метнулась из комнаты.
— Зачем она приходила? — недовольным тоном спросил я у матери.
Мать подвинулась: мол, садись рядом. Я понял, что она хочет поговорить со мной о чем-то серьезном.
— Что случилось?
Мать ответила не сразу. Сняла с чайника ватный колпак, сохраняющий тепло, и налила в пиалу чай.
— Ты знаешь Ачилова? — спросила она наконец.
— А в чем дело? — осторожно спросил я.
— Он собирается писать фельетон про Хури. Ты бы сказал ему, чтоб не писал.
— Я с ним не знаком, — соврал я.
— Если ты с ним не знаком, он должен знать тебя, — спокойным тоном сказала мать.
— Ну и что с того, что знает? — рассердился я. — Вам же известно, что я в такие дела не вмешиваюсь.
— Известно, сын мой, известно, — мать задумалась. Потом опять повторила: — Попроси, чтоб не писал про нее.
Я рассердился еще больше.
— Странная вы, — сказал я, — то вы ее ругаете на чем свет стоит, а теперь вот защищаете. Да кто она такая? Обыкновенная спекулянтка. Без совести, без чести.
— Что правда, то правда, — сказала мать, помолчав немного. — Хури дрянная женщина, нечестная. Она как хвост ящерицы, сын мой. Попробуй отрежь хвост у ящерицы, он тут же отрастет снова. Не за нее прошу. — Она похлопала меня по плечу. — Пей чай, — сказала она успокаивающе. — Ведь у нее дети. Две девчонки. Пропадут они без нее…
Я промолчал. По правде говоря, я не знал, что ответить. Если бы я мог знать, что это последняя просьба матери…
А теперь скамейка пустует. Ни детей, ни женщин. Даже «Шарабара» объезжает нашу улицу стороной…
КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Кладбище обнесено кирпичной стеной. За воротами стоит маленькая келья могильщика. А по эту сторону стены — его дом.
Я подошел к воротам кладбища и услышал слова молитвы.
Голос исходил из кельи. А из дома раздавалась колыбельная.
Кто же это поет? Невестка могильщика? Или его дочь?
Утром прошел дождь. На железных решетках кладбищенских ворот еще поблескивали прозрачные капли. В луже отражалось солнце. На той стороне раздавались слова молитвы, на этой звучала колыбельная. Самое удивительное, что это не противоречило друг другу, а сливалось в какую-то удивительную симфонию. И симфония эта плыла в весеннем небе, наполненном неповторимыми запахами весны, над высокими, только что начавшими расцветать тополями.
Я не помню, пела ли мать колыбельную над моей люлькой. Но отлично помню, как мать пела колыбельную младшему братишке, много раз слышал.
Зимними вечерами мы, дети, лежали рядышком возле сандала. В комнате царил полумрак. Тускло светила керосиновая лампа. Лампа всегда стояла на одном месте, и на потолке образовался постепенно желтый круг. В доме тихо. Так тихо, что слышен стук ходиков в соседней комнате. Во дворе гудит снежный буран. Сухие хлопья снега ударяются о стекло. Тихо покачивается, поскрипывает люлька. Мать поет колыбельную:
Нет, это не песня. В голосе матери нечто такое, что хватает за душу, может, тоска, может, мольба…
Братишка засыпает. Мать, обнимая люльку, тоже засыпает. Рука ее бессильно опускается. Братишка просыпается. Снова скрипит люлька. Снова, мать покачивает ее.
И опять становится тихо-тихо. Тикают ходики. Хлопья снега ударяются в окно. Я потихоньку начинаю засыпать. В ушах звучит мамин голос.