Оказалось, что их техникум был направлен на уборку хлопка в этот же колхоз. Вечерами они теперь ходили в кино вместе, гуляли тоже вместе и в городе стали видеться довольно часто. Но хотя в мечтах Анвар заходил далеко, наяву он был с Мукаддам скованным и робким. Девушка была едва ли не на пять лет моложе его — по сути, еще совсем юная, — тем не менее с ним да и с другими парнями она держалась властно и снисходительно. Анвар не мог перешагнуть через свою робость: он даже не поцеловал ее ни разу.
Мать давно уже напоминала Анвару, что пришло время жениться, что она хочет познакомиться с девушкой, которую он выбрал. Она уже немолода, ей пора услышать в своем дворе голоса внуков. Анвар долго отмалчивался, а этой весной наконец сказал, что такая девушка есть и что, возможно, они скоро сыграют свадьбу. Обрадованная мать перестала донимать Анвара и начала деятельно готовиться к свадьбе.
Совсем смеркалось. В полыни, которой зарос бугор, застрекотал сверчок, на черной глади воды закачались мелкие звезды. Мукаддам сидела, подобрав ноги под платье, обхватив колени руками, глядела перед собой.
— Вы с Алимарданом с детства дружите? — спросила она вдруг негромко.
— Да… Вместе коров пасли. Он соседскую, а я нашу… — Анвар вдруг рассмеялся. — Мы с ним один раз пошли дыни воровать на бахчу Сабира-хромого. Я стал караулить возле шалаша, чтобы дать сигнал, если Сабир проснется, а Алимардан все не свистит, я задремал, вдруг кто-то хлоп меня палкой по спине! Сабир-хромой… Я бежать. Прибежал к нам на айван, где мы обычно спали, а Алимардан уже давно носом посвистывает! Наелся дынь — и убежал!
— Ничего себе друг! — Мукаддам усмехнулась удивленно. — Это же нехорошо!
— Он любил пошутить надо мной… — Анвар помолчал, вздохнул, улыбнувшись. — У него отец давно умер — почти сразу как из армии после войны вернулся, они с матерью жили очень бедно… И у Алимардана иногда бывали такие приступы: он ненавидел всех ребят, кто живет обеспеченно, кто одевается лучше… Гордый был…
Мукаддам повернула к Анвару лицо, смутно забелевшее в темноте, улыбнулась.
— А вы очень добрый, Анвар-ака… Но… и очень тихий. Вы совсем еще мальчик по сравнению с вашим другом…
— Почему же? — Анвар вдруг обиделся. — Мы с ним одногодки…
— Разве дело в возрасте? — Мукаддам снова засмеялась. — Характер…
Анвар помолчал, чувствуя, как у него зашевелилось нечто вроде неприязни или зависти к Алимардану: в голосе Мукаддам он уловил нотку не то восхищения, не то сочувствия. Но вздохнул три раза глубоко: так его учил когда-то отец, говоривший, что мужчина должен быть выдержанным, справедливым, должен гасить в сердце злобу и зависть, прежде чем она овладела им. Улыбнулся.
— Алимардан хорошо закончил консерваторию: вот увидите, он станет либо знаменитым композитором, либо знаменитым артистом. А я мечтал в школе стать поэтом, даже стихи писал… И видите…
— Но стали журналистом! — ласково сказала Мукаддам и легко погладила его по руке. — Вы очень хороший, Анвар-ака!..
Анвару опять сделалось горько, и сердце сжала тоскливая нежность и предчувствие беды. Он поднялся, протянул руку Мукаддам.
— Пойдемте, уже совсем темно… И Алимардан меня, наверное, заждался.
Они молча пошли по тропе вверх. Анвар проводил девушку до автобуса, и они расстались.
Алимардан проснулся и увидел стоящую возле окна девушку в белом халате. Она кипятила шприцы на спиртовке. И хотя сегодня волосы у нее были завязаны на затылке тяжелым пучком, он сразу узнал ее. «Мукаддам!.. — подумал он. — Она, правда, как фаришта — неприкосновенная красавица рая…» Сердце у него забилось, настроение сразу стало вдруг хорошим.
Мукаддам услышала, как скрипнула кровать, и обернулась.
— Проснулись? — спросила она, пытаясь сделать «взрослое» лицо, свела длинные, как крылья ласточки, брови. — Сейчас я вас уколю!
— А я сегодня боюсь! — Алимардан натянул одеяло до горла. — Я еще не готов морально.
Мукаддам снова смешно вздернула подбородок, удерживая строгость на лице, повернулась к нему спиной и стала раскалывать ампулу с новокаином, развела антибиотики, потом подняла шприц вверх, надавила на поршень — избыток жидкости брызнул фонтанчиком.
— Давайте руку.
— А почему руку?.. — усмехнулся Алимардан. — Это не самое нечувствительное место на теле.
Лицо Мукаддам стало вдруг суховатым и скучным, она сказала:
— Я сделаю вам укол, куда вы хотите, только не задерживайте меня: я еще должна обойти много больных.
Алимардан понял, что переборщил, и сдался, обнажил руку: