За окнами замелькали сначала зеленые пригороды, госпиталь, как оказалось, был не в самом Геленджике, а на окраине. Затем пошли улицы, широкие и пыльные, не везде мощеные. Город был совсем небольшим. По форме Геленджик напоминал чашку, скорее даже кувшин, полный морской воды. Он полукольцом огибал округлую бухту, сжатую меж двух мысов — Толстым и Тонким. Слева синело море, справа — высились горы, покрытые лесом.
И казалось бы, не такой тяжкий труд просто сидеть в машине, но в Новороссийск Огнев приехал неожиданно для самого себя уставшим, будто не спал сутки. И врач, сделавший снимки и просвечивание, настоятельно порекомендовал никуда на ночь глядя не мотаться, а остаться в госпитале до утра. Остальным приехавшим уже выписка скоро светит, а ваш случай… Про случай он не договорил, а спорить с ним Огнев не стал. Он бы и сам такого пациента оставил.
“Вот, значит, как сбегают из госпиталей, — думал он, ворочаясь в попытках уснуть и разрываясь между нежеланием просить морфий и невозможностью сколько-нибудь удобно устроиться. — Это ощущение богатырской силы и здоровья — по сравнению с тем моментом, когда прогулка в три шага утомляла. Запомнить надо. Выздоравливающих — втягивать в физнагрузки. Осторожно, чтобы не повредить, но настойчиво, чтобы понимали, что им рано на фронт… И ведь сколько раз видел, а пока сам не влетел — не разобрал!”
Проснулся он на рассвете от боли. Дышать было тяжело. О том, чтобы крикнуть, не было и речи. Вот он, висит над койкой звонок — позвать сестру. Но левая рука при малейшем движении бередит рану — которая, вроде бы, закрылась и заживает, а правая прижата собственным боком. В попытках повернуться Алексей улегся так, что окончательно прижал правую руку, и сумел развернуться — со слезами на глазах от боли! — только когда уже пошла по палате сестра. Впрочем, когда удалось сесть, боль быстро спала, а все-таки сделанный “на дорогу” укол морфия и вовсе вернул бодрость. Так что даже убедить немного бледного от вечного недосыпа дежурного врача, что в Геленджик он легко доберется и на попутке, получилось без особого труда.
Повод не дожидаться санитарной машины был и очень веский. Купив в киоске “Красную звезду”, Огнев устроился в кузове попутной машины с полным удовольствием. Зачем-то осторожно оглянулся, хотя никто не мог его видеть, и пошел на прямое нарушение всех правил медицины: вскрыл конверт, посмотрел снимок и прочитал заключение. Сказал себе удовлетворенно: “Ага, в целом, ожидаемо…”. А потом перешел к газете.
И боль пробила через всю морфинную эйфорию. “По приказу Верховного Командования Красной Армии 3 июля советские войска оставили город Севастополь”.
Наверное, все эти дни он жил в напряженном ожидании чуда. Что разгром противника на соседнем участке фронта, что высадка союзников в Европе сейчас проходили по категории чуда. Но их уже не случилось. По-хорошему, еще когда стало ясно, что оставлена Керчь, иллюзий можно было не строить. Но оставалась надежда. А теперь нет и ее.
В сердце кольнуло, будто кто-то остро отточенным карандашом поставил точку. Как прошла эвакуация? Не спросишь. Одессу оставили успешно, это дает надежду. Опять надежду и больше ничего. Маршрут морем из Одессы был куда легче, но это тоже вводные и предположения. Ясно же, отчетливо, только одно: высвободив армию в Крыму, и после успехов под Харьковом, немцы где-то нанесут удар всей силой.
В строй! Как можно быстрее в строй! Хотя бы со снимками этими, будь они неладны, все ясно. И пусть это полная самодеятельность в нарушение всех правил, но разговор с Чавадзе будет не таким, каким он его предполагал до сих пор. Пора им побеседовать как двум врачам, а не как врачу и пациенту.
Убирая в планшет конверт со снимком и газету, Алексей Петрович наткнулся на книгу. Юдин. Та самая, что читал в свой последний вечер на Фиоленте. Откуда она здесь? Машинально раскрыв первую страницу, он увидел написанное торопливым размашистым почерком наискось через весь лист: “Товарищ Огнев, выживи!” И подпись — “Астахов”.
После такого напутствия — иных вариантов кроме как добиться скорейшего возврата в строй просто не могло существовать. Небольшая доза морфия, заглушая боль в теле, делала удобным жесткий ящик, но совершенно не мешала думать…
Приехал в Геленджик он уже за полдень. И застал бурю. Возмущенный голос Чавадзе был слышен еще на лестнице.
— Это же чистая халатность! Не уведомив лечащего врача, отправляете раненого за тридевять земель!
— Давид Георгиевич, вы же сами написали в карте — рентгеновский контроль через день… — оправдывался дежурный врач.
— Да! Там русским языком написано — снимок и рентгеноскопия! Я должен был сам, сам посмотреть! А теперь у вас раненый неведомо где, дозвониться вы не можете, отправили без сопровождения…