Я крутнулся на каблуках, чудом не свернув плечом напольную китайскую вазу с павлинами. Эхо сработало идеально.
— Караул! — завопил я срывающимся, истеричным голосом, пулей пролетая мимо бронзовых статуэток. — Люди добрые! Убивают! Матушку-попечительницу со свету сживают! Ироды!
— Арсений… окстись! — зашипел учитель в предынфарктном ужасе. Он метнулся следом, пытаясь поймать меня за рукав. Пенсне слетело и повисло на шнурке, бескровные губы мелко дрожали. — Нас же на каторгу… в кандалы!
Я вырвал локоть и юрким угрем скользнул мимо опомнившегося лакея. Промчался по широкому коридору и с разгона влетел в необъятную гостиную. Передо мной предстала огромная зала, уходящая вверх лепными сводами, где в полумраке широкая парадная лестница вела на второй этаж. Под потолком вздрагивала хрустальная люстра размером с телегу.
Сзади тяжело загрохотали шаги. Лакей бросился в погоню.
— Ах ты дрянь приютская! — прохрипел старик, врываясь следом и пытаясь ухватить меня за воротник.
Я резко обогнул массивный диван, обтянутый бордовым бархатом.
— Полиция! — надрывался я, изворачиваясь от цепких рук. — Свисти городового, Владимир Феофилактович! Изверги барыню изводят! Не дадим в обиду!
Слуга метнулся наперерез, едва не снеся журнальный столик, но на лету споткнулся о медвежью шкуру и чудом не впечатался лбом в каминную решетку. Из боковых дверей выскочили две горничные в накрахмаленных передниках, выронили стопку полотенец и замерли перед открывшейся картиной.
Озверевший лакей, красный как рак, загнал меня в угол между роялем и кадкой с разлапистой пальмой. Он растопырил руки, готовясь к финальному прыжку.
Я с размаху рухнул на колени, проехавшись по скользкому полу прямо у него под руками. Выкатился на середину залы, вскинул над головой коробку с эклерами и бутылку бордо, словно величайшую святыню, и выдал финальный аккорд:
— Не дадим в обиду нашу заступницу! Сироты от голода пухнут, последнюю кроху испекли, а вы сиротскую мать мучаете! Спасем заступницу!
Пошлейший, отвратительный цирк. И он сработал.
На вершине лестницы мелькнула тень. Шаги заставили слуг вздрогнуть и замереть. На ступенях возникла Анна Францевна.
От той надменной цапли, что когда-то брезгливо морщила носик при виде приютской нищеты, не осталось и следа. Передо мной стояла сломленная, резко сдавшая женщина. Дорогой шелковый халат накинут криво, обнажая худые ключицы. Седеющие пряди неряшливо выбились из сложной прически. Кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами залегли темные провалы. Тонкие пальцы до побеления костяшек вцепились в перила.
Она обвела безумным взглядом разгромленную гостиную: задыхающегося лакея, испуганных горничных, съежившегося у входа Феофилактовича. И остановила мутные глаза на мне.
Шум оборвался. Наступила звенящая тишина. Слышалось лишь, как со свистом втягивает воздух перепуганный директор.
Пальцы разжались. Коробка с эклерами выскользнула из рук и мягко, без стука шлепнулась на толстый ворс ковра. Бутылка бордо глухо звякнула о картон, но выдержала.
Я рухнул на колени у самого подножия лестницы. Вскинул голову, глядя на попечительницу снизу вверх распахнутыми, полными фанатичной преданности глазами. Станиславский удавился бы от зависти на собственных подтяжках.
— Матушка! — выдохнул я с таким искренним, животным облегчением, словно узрел сошествие ангела. — Вы живы! Слава Создателю! А стервятники сплетничали, что вы слегли! Что вы покинули нас навсегда!
Я потянулся руками к ступеням, изображая смесь отчаяния и щенячьего восторга.
— Мы же извелись все! Думали, бросили вы своих сирот! Как же мы без вас⁈
Анна Францевна вздрогнула, словно от пощечины. Высший свет Петербурга брезгливо отвернулся от нее, вычеркнул из списков, оставил гнить в одиночестве с позором. А тут, посреди разгромленного дома, оборванный приютский пацан смотрел на нее как на божество. Абсолютно искренне. Со слезами на глазах.
Ее перекошенное страданиями лицо дрогнуло. Спина, сгорбленная под тяжестью депрессии, рефлекторно выпрямилась. Тонкие пальцы судорожно, но уже осознанно, запахнули полы шелкового халата, пряча обнаженные ключицы. Возвращалась хозяйка. Просыпалась власть.
Она бросила мимолетный, стыдливый взгляд на свое отражение в зеркале, затем на застывшую прислугу. Унижение от того, что дворня видит ее в таком жалком виде, окончательно отрезвило разум.
— Что за крики? — Ее голос прозвучал надтреснуто, хрипло, но в нем уже прорезались забытые командные нотки. — Встань с ковра. Ты не на паперти.