Она приподняла выщипанную бровь, заинтригованная этой резкой переменой тона.
— Я договорился с одним монахом из Александро-Невской лавры. — Я сделал паузу, позволяя весу этих слов тяжело осесть в полумраке столовой. — Нас выслушают иерархи Церкви.
За моей спиной Владимир Феофилактович громко, сдавленно икнул.
— Церковь? — недоверчиво переспросила Анна Францевна.
— Именно. Мы преподнесем им идеальную историю истинного христианского подвига. — Я непреклонно перехватил ее взгляд. — Когда святые отцы узнают, что весь этот напыщенный светский Петербург отвернулся от страждущих, а вы, преданная и оболганная, все равно отдавали последнее ради спасения детей… Они не останутся в стороне. А против Церкви ни генерал Зарубин, ни графини с лорнетами даже пискнуть не посмеют. Вы получите защиту, и приют тоже.
Она замерла. Я видел, как в ее глазах, еще час назад мутных от похмельного отчаяния, разгорается настоящий пожар. Осознание абсолютного, триумфального реванша накрыло ее с головой.
— Степан! — звонко, с забытой барской властностью крикнула она. — Чернильницу и бумагу! Живо!
Лакей материализовался мгновенно. Анна Францевна придвинула к себе чистый лист. Сухой, хищный скрип стального перышка прозвучал в тишине столовой, как пистолетный выстрел. Она размашисто расписалась, припечатала лист ладонью и сдвинула в сторону опешившего учителя.
— Поздравляю, Владимир Феофилактович. Отныне вы — полноправный и единственный директор приюта.
Учитель судорожно сглотнул, прижимая бумагу к груди, как величайшую святыню.
— Остальное, — попечительница отбросила перо и откинулась в кресле, — доверенность на вашего стряпчего, Марка Давидовича, и заявление в сыскную полицию о том, что мерзавец Мирон выкрал печать и векселя, мы оформим завтра. Прямо у него в конторе. Вы, директор, будете меня сопровождать. Поедете в моем экипаже.
Она перевела тяжелый, изучающий взгляд на меня.
— И ты поедешь с нами, бесенок. Хочу, чтобы ты был рядом.
Я почтительно, но твердо покачал головой:
— Никак нельзя, Анна Францевна.
Ее брови взлетели вверх. Ей давно никто не отказывал.
— Это еще почему?
— Кому-то надо быть в приюте. — Я беспечно пожал плечами. — Ребят надо в узде держать, а то разнесут все от радости. Я там нужнее, пока Владимир Феофилактович будет с вами.
Анна Францевна замолчала. Она смотрела на меня долго, не мигая, словно впервые видела перед собой не грязного беспризорника, а драгоценный, невероятно редкий алмаз. Тонкие пальцы задумчиво постукивали по дубовой столешнице.
— А знаешь, Арсений… — медленно, совершенно серьезно произнесла она. — Не взять ли мне тебя в личные воспитанники?
Учитель за моей спиной перестал дышать.
— Выправлю тебе документы, — рассуждала тайная советница вслух, загораясь этой идеей. — Отдам в Кадетский корпус. Или в Пажеский… С такой хваткой ты через десять лет полковником станешь, а там и генералом. Горы свернешь.
Глава 6
Глава 6
Владимир Феофилактович сидел бледный от переизбытка чувств. Он то и дело порывался перекреститься, глядя на меня, вытянувшего счастливый билет из самой бездны.
Я медленно поднялся. Сделал глубокий, почтительный поклон, прижав руку к груди.
— Благодарю, матушка… — Голос мой дрогнул от волнения. — Это честь, о которой и мечтать грешно. Мундир, паркеты, карьера…
Я замолчал. Улыбка медленно сползла с моего лица, сменившись странной, болезненной гримасой. Сделал шаг назад, словно испугавшись, и посмотрел на свои огрубевшие, сбитые в кровь костяшки пальцев.
— Не погубите, Анна Францевна! — вдруг выдохнул я, и в этом возгласе было столько непритворной жути, что Владимир Феофилактович вздрогнул. — Ох, не погубите!
— Что ты такое говоришь? — Анна замерла, недоуменно вскинув брови. — Я даю тебе все!
Я поднял на нее глаза. В них больше не было преданности — только горькая правда.
— Там ведь белая кость, матушка. Графские да княжеские сынки, — заговорил я стал сиплым, тяжелым голосом. — А я кто? Дворняжка сиволапая. Приемыш из богадельни. Вы думаете, они меня за равного примут, если я в красивый мундир обряжусь? Да они меня за версту по запаху учуют. Учуют, что я не их крови.
Я криво, по-волчьи усмехнулся.
— Они же меня со свету сживать начнут. Шпынять, задирать, портянки свои вонючие стирать заставлять. И ладно бы я… Я-то привычный. Но ведь я не стерплю, матушка. У меня нутро не по чину гордое. Так и учителя будут отворачиваться, на их сторону вставать. Пороть. А порку я страсть как не люблю. Пока они будут учить французские глаголы, я стану смотреть им в кадыки и прикидывать, как хребет сломать. Я ведь уличный, по-другому не умею.