Мой взгляд скользнул по ее лицу, оценивая по-новому. Статная. Черные брови вразлет, густая копна волос. Отмыть и приодеть. Научить разговаривать и манерам, усадить за стол, застеленный бархатом… В полутьме эффект будет сногсшибательным. Идеальный типаж. Та самая салонная провидица, к которой потянутся скучающие дамы и болтливые жены чиновников, неся в потных ладошках серебро и чужие тайны.
— А ну, покрутись, — велел я ровным тоном.
Пелагея вздрогнула. Она приоткрыла рот, ловя воздух, оторвалась от печи, неловко переступила с ноги на ногу и обернулась вокруг своей оси.
— Годится, — коротко кивнул я. — А теперь скажи: «Карты все видят, все знают. Судьбу предскажут».
Она захлопала ресницами.
— Ты чего! — зашипела она. — Я тебе что, цыганка базарная? Какая судьба?
Я промолчал, продолжая сверлить ее взглядом. Пелагея сдулась так же быстро, как и вспыхнула.
— Карты все видят, все знают, — пробормотала она потерянно, косясь на меня как на умалишенного. — Судьбу предскажут. Сеня… А зачем это?
Губы сами собой растянулись в хищной ухмылке.
— Да так, — толкнул я дверь, впуская в душную комнату ледяной сквозняк. — Есть одна идея насчет твоего светлого будущего.
Морозный воздух ударил в лицо, едва тяжелая створка захлопнулась за спиной. Выдохнув густое облачко пара, я глубже засунул озябшие руки в карманы пальто и зашагал по скрипучему снегу. Улица жила своей суетливой зимней жизнью: где-то цокали копыта, кричали разносчики, полозья саней скрежетали по обледенелому булыжнику.
В голове прокручивался только что состоявшийся разговор. Рябой клюнет. Наживка заглочена глубоко и надежно. Он идеальный кандидат на роль зиц-председателя. У него правильный типаж: изрубленная шрамами физиономия, тяжелый взгляд, устоявшаяся репутация на Лиговке. С таким лицом фирмы мне больше не придется доказывать каждому встречному, что пятнадцатилетний шкет имеет право вести серьезные коммерческие дела.
Согласится он быстро. Хозяина у него больше нет. Идти ему некуда, и неизвестность поди пугает.
Но терять бдительность нельзя. Подобные кадры уважают исключительно силу и жесткую руку. Дай слабину — и этот матерый, битый жизнью волк перегрызет горло. Значит, держать его придется на очень коротком поводке. Благо рычаг давления имеется — Пелагея. Я видел, как он на нее смотрел.
Обогнув замерзшую лужу, я свернул в проулок. Что дальше?
Память услужливо подкинула образ старого лодочника. Митрич. Он спит и видит, как стать хозяином собственной распивочной. Наверняка старик уже оббегал половину кабаков на окраине, приценился и разузнал все детали.
Сменив маршрут, я ускорил шаг, направляясь к Охте.
Через час деревянная надстройка старой баржи вынырнула из речной морозной дымки.
Из кривой жестяной трубы, выведенной прямо через крышу, валил густой сизый дым. Старик явно не скучал без дела.
Надстройка баржи встретила меня привычным скрипом промерзшего дерева. Я толкнул дверь, и в лицо ударил плотный, замес из дыма, копоти и сухого жара от раскаленной буржуйки.
Митрич сидел у стола, сгорбившись над какими-то засаленными ведомостями. При моем появлении он дернулся, рука инстинктивно метнулась под столешницу. Увидев меня, старик замер. Огрызок карандаша выпал из его заскорузлых, дрожащих пальцев.
— Живой… — выдохнул он, и в этом хрипе было столько облегчения, что мне на секунду стало не по себе. — А я уж, грешным делом, думал — всё. Кончили тебя. Ни слуху, ни духу. Совсем старого в неведении бросил.
Я молча прошел к лавке. Митрич лихорадочно засуетился, плеснул в кружку какого-то темного варева, пододвинул ближе. Видно было, как его потряхивает — не то от холода, не то от того, что его главная надежда на светлое будущее только что вошла в дверь.
— Дело много было, — отрезал я, пригубив кипяток. — Нашел чего?
Старик преобразился. В глазах вспыхнул тот самый голодный огонек, какой бывает у матроса, завидевшего берег после года в океане.
— Нашел, Сеня. Всю Лифляндскую излазил, сапоги в лохмотья стер! — Он вывалил на стол пачку бумаг, истыканных жирными пятнами. — Бюрократы хреновы, чтоб им пусто было. Правила восемьдесят пятого года читал? Из-за этих двадцать саженей от церквей пришлось в самый низ лезть. Нашел подвал. Помещение — чистый склеп, своды каменные, сырость такая, что кости ломит. Зато от ближайшей часовни — аккурат по закону отступили.
Митрич жадно затянулся самокруткой, выпуская струю вонючего дыма.
— Домовладелец — сука породистая, цену заломил такую, что в глазах темнеет. Триста рублей только за полгода вынь да положь. Плюс патент, плюс акцизные… — Он замолчал, глядя на меня со смесью надежды и страха. — Потянем?