— Обижаешь, барин, — прогудел мужик из-под обледенелой бороды. — Гнедая у меня зверь, а не кобыла. Но-о, пошла, родимая!
И начался изматывающий поиск. Следующие два с лишним часа превратились в изощренную пытку столичной недвижимостью. Петербург конца девятнадцатого века жил своей, абсолютно хаотичной жизнью: пахло углем, конским навозом и мерзлой рыбой, звенели колокольчики конок, орали разносчики, а ветер с каналов пробирал до самых костей. Приходилось разглядывать окна в поисках цветных билетов. Трясти дворников, расспрашивая о помещениях, вот уж кто был кладезем информации.
Первый вариант, на Обводном, казался просто сказкой — сухо, просторно, бывший купеческий лабаз. Но стоило мне выйти на крыльцо и посмотреть влево, как над крышами блеснул золотой крест. Я молча отмерил шагами расстояние до угла.
— Шестнадцать саженей до церкви, — сплюнул я в снег, возвращаясь к пролетке.
Второй подвал, ближе к Сенной, оказался добротным, теплым, с отличной печью. Но хозяином был отставной интендант — хитрый, с бегающими глазками. И не только заломил конскую цену, но и потребовал четверть с оборота за спокойствие.
Я долго смеялся ему в лицо.
Третье место представляло собой шикарный полуподвал в тихом переулке. Митрич уже потирал руки, прикидывая, где поставит стойку. Но я обошел дом кругом.
— Глухой двор-колодец, — резюмировал я, вернувшись. — Задних дверей нет. Запасного выхода нет.
— Да зачем он нам? — взвился замерзший лодочник.
— А затем, что, если случится чего, мы тут будем как крысы в ведре.
Мы изрядно промерзли. Извозчик уже начал недовольно кряхтеть, намекая, что время выходит, а Гнедая и впрямь еле волочит ноги. Я чувствовал, как пальцы в ботинках начинают деревенеть.
И тут пролетка свернула в широкий, не слишком парадный, но живой переулок неподалеку от Апраксина двора. Там виднелся зеленый билетик с надписью «сдается в наем».
Добротный, широкий кирпичный цоколь под крепким четырехэтажным домом. Три ступени вели вниз, в просторное помещение с большими окнами, закрытыми толстыми ставнями. Но главное было не это.
Рядом зияла широкая подворотня, ведущая в закрытый внутренний двор. Туда могла спокойно заехать груженая под завязку телега и встать аккурат у массивных задних дверей нашего подвала. Выгружай ночью хоть контрабандную пушнину, хоть пулеметы — ни одна собака с улицы не увидит. А в случае облавы — уйти через дворы можно было в три разные стороны.
— Стой! — Я спрыгнул на хрустящий снег, жадно оценивая логистику. — Вот оно. Идеально.
Мы сунулись в дворницкую. Сизый от холода мужик с метлой лишь развел руками: хозяин, купец Барянов, уехал по делам на Сытный рынок, будет только к обеду.
Я машинально достал из кармана часы. Крышка щелкнула. Стрелки неумолимо подбирались к полудню. Время вышло.
— Значит так, — скомандовал я, поворачиваясь к Митричу. — Остаешься здесь.
— Чего делать-то? Опять ждать? — Старик переступил с ноги на ногу, пряча замерзшие руки в рукава.
— Ждать Барянова. Выведай у дворника все: кто соседи сверху, не топит ли по весне, почему съехали прошлые. Будут просить много — не соглашайся сразу, морщи нос, сбивай цену, жалуйся на бедность. И дуй домой. Как свои дела закончу, к тебе придем, там и расскажешь.
— Сделаю. Зубами вцеплюсь. — Лодочник плотоядно оскалился, не сводя глаз с заветного подвала. Мечта снова обрела плоть.
Я запрыгнул обратно в пролетку.
— На Литейный! — крикнул извозчику, бросив ему на колени серебряный полтинник сверх уговора. — И гони, отец! Если лошадь встанет — сам в оглобли впряжешься!
Мужик крякнул, ловко поймав монету, и стеганул кобылу:
— Эге-гей! Поберегись!
Лошадь всхрапнула, полозья визгливо скрипнули по льду. Уличные дела, подвалы, цианид и фальшивые монеты остались позади. Впереди меня ждал высший свет, хрусталь, крахмальные салфетки и старая, опасная интриганка, с которой предстояло сыграть в очень тонкую игру.
Пролетка лихо затормозила у высокой чугунной ограды на Литейном. Расплатившись с извозчиком, я толкнул тяжелые дубовые двери, и они с мягким, глухим стуком отсекли меня от уличной грязи и суеты.
В просторно коридоре меня встретил Степан.
Степан шагнул навстречу, учтиво склонив голову. В его взгляде больше не было ни капли презрения — только тщательно скрываемая опаска. Он принимал мое пальто так бережно, будто оно было сшито из горностая, и старательно избегал встречаться со мной глазами.
— Прошу за мной-с. Хозяйка ожидают в малой столовой, — тихо произнес Степан.