Студент нахмурился, явно теряя нить.
— Слушай внимательно. Наберем вилок да ложек из стали или латуни. Ты их купаешь в своих ваннах до благородного блеска.
Я сделал паузу, давая ему переварить, и загнул палец:
— Заказываем у толкового столяра шкатулки. Внутри оббиваем бархатом. Да толкаем богатеньким лопухам. В чем цимес схемы: поймают с фальшивым гривенником виселица. А с посеребренной ложкой… Ну, извините, господин околоточный, сами на ярмарке купили, нас обманули-обвесили. Да и честно можно продавать говоря, что это гальваника. Навар будет меньше, зато спим спокойно.
Костя внезапно фыркнул. И упер руки в бока, всем своим тощим видом показывая, что без него тут всё развалится.
— Грош цена этой идее, Арсений! Ни один эту шкатулку не купит.
— Обоснуй.
— Пробирное клеймо! — веско припечатал Костя, подняв указательный палец. — Восемьдесят четвертая проба, инициалы мастера, год. Без этой малюсенькой печати ложка просто кусок железа. Хоть в три слоя ее серебром зальем.
Пришлось мысленно признать поражение.
— Твоя правда, — согласился я, поднимаясь. — Значит, поставим клеймо. Найду умельца, который сделает. Да в конце концов можно сказать, что это аглицкого производства сервизы. Да и поставить чего-то эдакого, а то и французский из самого Парижа.
Хлопнув студента по плечу, заметил, как он горделиво расправил плечи. Оценили.
— А тебе сегодня вот что надо сделать. Сгоняй к Даше на кухню, возьми обычную железную ложку. Зачисти и покрой серебром. Проверим, как слой ляжет на изгибах. И да, — остановился я у двери, — про уроки не забудь у мелких.
Дело обретало реальные очертания. Да здравствует ювелирная артель.
Поднявшись на чердак, застал там лишь Яську. Мелкий сидел, яростно тер кулаками заспанные глаза и клевал носом. Заметив меня, он смешно шмыгнул и выдал с максимально серьезным видом:
— Сеня, а плавда, сто мы сколо будем кушать как балины? Мне плисьнилась ба-альшая булка… с изюмом!
— Правда, Яська, — хмыкнул я, усаживаясь на свой матрас. — И булка будет, и даже поросёнок на вертеле с яблоком. Спи давай, пока можешь.
Мелкий довольно засопел, завернувшись в одеяло, а я достал стопку старых газет. Развернув шуршащие листы, быстро пробежался взглядом по колонкам. В памяти сразу всплыли нужные псевдонимы борзописцев.
Пошарив вокруг, нашел огрызок карандаша. Прямо на клочке бумаги набросал имена потенциальных торпед для будущей информационной войны: ядовитый Оса, зубастый В. Д. и, конечно, Антоша Чехонте. Эти ребята, если им грамотно подкинуть фактуру, порвут любого. Адреса редакций перекочевали на шпаргалку, а та в карман. В углу лежали бумаги, порывшись среди них, я нашел план развития приюта и список с подчёркнутыми именами, который вчера отдала мне Анна Фрацевна.
Затем мысли плавно перетекли к таверне. Митрич — мужик хваткий, спору нет, но возраст берет свое. За подвалом, стройкой, рабочими и водовозами он один просто не уследит. Требовалось помочь ему.
Грачик все равно болтается без дела, вот пусть и постигает азы управления. Как только подвал снимем, отправлю туда помогать.
Пора было выдвигаться. Проверив барабан револьвера, сунул оружие в кобуру.
Откинув люк, спустился вниз и полез под лестницу, нащупал мешок.
Вытянув на свет, развязал тесемку. Ассигнации таяли с пугающей скоростью. А ведь есть куча золота и украшений, которые просто зависли.
Скрипнув зубами от такой несправедливости, отсчитал четыреста рублей и сунул в карман. Завязав мешок, вернул на место.
Теперь мой путь лежал к стряпчему Марку Давидовичу.
Выбравшись на улицу, тут же пожалел, что не надел под пальто еще один свитер. С неба валила колючая крупа.
На углу удалось выцепить облезлую пролетку на полозьях. Возница, замотанный в тулуп так, что торчал один красный нос, хмуро покосился на меня.
— На Моховую! — крикнул я, запрыгивая на жесткое сиденье и пряча подбородок в поднятый воротник. — Полтину даю.
Лошадь, получив удар вожжами, неохотно рванула с места. Мимо замелькали серые фасады доходных домов.
Дом стряпчего дышал солидностью и деньгами. Начищенная медная табличка, знакомый скрип наборного паркета в благословенном тепле парадного. В приемной всё тот же сухонький писарь монотонно щелкал костяшками счет. Мазнув по моему лицу равнодушным, ничего не выражающим взглядом, он молча кивнул на массивную дубовую дверь.
Кабинет давил. Тяжелые кресла темной кожи, уходящие под потолок стеллажи, забитые сводами законов. И необъятный стол. За ним, как и в прошлый раз, восседал Марк Давидович. Стряпчий усердно скрипел пером, даже не утруждая себя поднятием головы. Опять эта игра в барина и просителя.