Глава 15
Глава 15
За несколькими сдвинутыми столами, заваленными бумагами и папками, собралась весьма разношерстная компания.
Взглядом я мгновенно выхватил из этой шумной компании троицу, которая сидела чуть в стороне. И среди них узнал его! Только сейчас он был молодой, куда моложе, чем на портрете, висевшем рядом с моей партой. Антон Павлович Чехов оказался настоящим великаном! С широкой грудью и почти офицерской выправкой. Он смотрел вокруг спокойно, а на губах была едва заметная улыбка.
Рядом с ним ерзал на стуле и активно размахивал руками полноватый молодой человек, видимо, о чем-то спорящий. Съехавший набок галстук и всклокоченная шевелюра выдавали порывистость характера. Влажные глаза репортера непрерывно бегали, а мясистое лицо моментально реагировало на каждое сказанное слово. Он словно состоял из чистой энергии.
А вот третий господин резко контрастировал с ними. Сухой и невысокий человек с покатыми плечами и уже в возрасте.
Разговоры за ближайшими столами стихли. Десяток пар глаз уставился на меня.
Сухой господин медленно повернул голову. Его немигающий, холодный взгляд уперся в меня.
— Юноша, вы не ошиблись дверью? — произнес он скрипучим голосом. — Или пришли наниматься в фельетонисты?
Народ заулыбался, предвкушая спектакль.
Мужчина рядом с Чеховым подался вперед и с любопытством уставился меня. А сам Чехов едва заметно склонил голову, наблюдая за происходящим.
Я тут же улыбнулся.
— С моим-то рылом и в калашный ряд? — хмыкнул я. — Куда уж нам, сиволапым! Это ж как в той истории про тюрьму пересыльную…
— Ну-ка, ну-ка? — оживился кто-то из толпы.
— Загоняют, молодого арестанта в камеру к сидельцам, — начал я рассказ. — Парень в слезах, сопли по лицу размазывает, кричит: Братцы, пятнадцать лет каторги впаяли! Ни за что! А старый сиделец, смотрит на него и хрипит: Врешь, щегол. Ни за что десятку дают.
По залу прокатился смешки.
— Отлично! — Полноватый с размаху хлопнул себя по колену, откидываясь на спинку стула. Его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ай да шельмец! Еще знаешь?
— Знаю, — пожал плечами. — Привели конокрада к судье. Тот молоточком тюк и сурово так: Даю тебе десять лет каторги. Мужик падает и воет на весь зал: Ваше благородие, да мне ж семьдесят годков ужо, я столько не проживу! А судья в папочку бумажки складывает и ласково отвечает: Ничего, голубчик. Ты отсиди, сколько сможешь, мы ж не звери.
Чехов мягко хмыкнул, выдавая оценку хорошей шутки. Журналисты вокруг загоготали во весь голос. Дверь кабинета в глубине зала приоткрылась, и оттуда выглянул солидный мужчина. Видимо, редактор, прислушиваясь к суете.
Поймав кураж, я тут же добил их третьим:
— Поймали городовые мужика, что на заборе углем написал: Полицмейстер — вор и дурак. Притащили в участок, пристав орет, кулаками машет: Ты что ж, мерзавец, про нашего полицмейстера такое пишешь⁈ А мужик голосит: Помилуйте! Я ж не про нашего, я про московского! Пристав его по мордам хрясь: Врешь, скотина! В Москве полицмейстер взяточник и пьяница, а дурак и вор — это наш!
В редакции повисла секундная пауза, после которой грянул настоящий взрыв. Журналисты грохнули так, что, казалось, стекла в окнах задребезжали. Кто-то утирал слезы с глаз платком, кто-то от хохота уронил голову. Редактор в дверях сотрясался всем своим немаленьким животом. Даже сухой, как вобла, неожиданно поперхнулся дымом собственной сигары. Закашлявшись, выдавил из себя каркающий смешок и сухо хлопнул ладонью по столешнице.
— Однако! — скрипнул он, промокая губы платком. — Умыл старика, признаю. Так что же ты тут забыл, юноша. С такими-то талантами?
— Дело есть, господа, — произнес я. — Ищу журналистов. Тех самых, что пишут под псевдонимами В. Д., Чехонте… и Оса.
Чехов достал из нагрудного кармана очки и принялся протирать их платком. Губы его тронула улыбка. Пухловатый рядом довольно хмыкнул, потирая ушибленное от хохота колено.
— И о чем вы хотели поговорить, юноша? — Бархатистый бас Антона Павловича легко перекрыл редакционный гул. — С загадочным В. Д., Осой и со мной? Позвольте представиться. Я — Антон Чехов он же Чехонте. Этот неугомонный господин и есть В. Д. то есть Влас Дорошевич. А наш строгий ценитель изящной словесности Виктор Петрович Буренин — Оса.
— У меня есть для вас жареное, господа, — хмыкнул я. — Только со сковородки. Пахнет грандиозным скандалом, не меньше.
Буренин по-стариковски хмыкнул. Его губы скривились в презрительной усмешке.