Я глотал обжигающее варево, смотря на ребят. Наверху валялась холщовая сумка с капиталом. А за столом рвала мясо свора диких псов. Владельцы тысяч рублей выскребали посуду с первобытной жадностью: тело помнило нищету.
Пока мы жрали, мелкие помощники Даши жались к печной кладке, не смея пискнуть, и завороженно следили, как старшие уничтожают еду. Щи легли в желудки сытостью.
На чердак поднимались молча, с трудом переставляя отяжелевшие ноги.
Упырь подошел к дощатому ящику, заменявшему нам стол. Взял холщовую сумку за углы и вытряхнул содержимое. Звякнуло. Тускло, веско. Семь тысяч ломом. Порванные цепочки, мятые портсигары, гнутые перстни с выковырянными камнями.
Яська рыбкой вынырнул из-за спины Васяна, вытягивая шею. Изуродованную левую руку мелкий благоразумно спрятал за спину, но глаза его горели так, что от них можно было прикуривать.
— Едлить-колотить… — с придыханием выдал Спица.
Васян ткнул пальцем в отдельную кучку металла. Золотые коронки. Хмыкнул.
— Жмуров, видать, потрошили.
— Барыги не брезгуют, — хмыкнул Кот. Он уже отошел от сытной еды и теперь с интересом ковырялся в куче. — Рыжье не пахнет.
— Зато оно отлично звенит, — ровно произнес я, обрывая кураж. — Раскатали губы. Спирос подложил нам знатную свинью.
Парни подобрались. Руки Кота замерли над кучей лома.
— Поясни, — нахмурился он.
Я вытащил из-за пазухи увесистую пачку ассигнаций. Пять тысяч. Бросил рядом с золотом. Бумага шлепнулась мягко, беззвучно.
— Есть адреса скупщиков в Москве, — обвел я стаю взглядом. — Здесь сбывать нельзя, к тому же есть и другое у нас, золотые украшения. В Москву нужно ехать. На поезде. Вокзал кишит жандармами и филерами. У них нюх на таких, как мы. А теперь представьте: тормозят для досмотра. А в сидоре двадцать фунтов золотых зубов и ломаных браслетов.
Упырь отчетливо сглотнул: кадык дернулся на худой шее.
— И поедем мы, господа, не в Первопрестольную, — закончил я. — А прямиком по Владимирскому тракту. В кандалах. Грек это отлично понимал. Слил нам неликвид.
Повисла тишина. Золото на столе резко перестало казаться сказочным кладом. Теперь это был кусок свинца, тянущий на дно.
— И че делать? — тихо спросил Спица. — В Неву скинуть?
— Работать головой. — Я придвинул к себе кучку коронок. — Отсыплем жменю Косте. У нас гальваника как-никак впереди. Остальное я понесу к ювелиру.
— К ювелиру? — не понял Васян. — Они же могут и в полицию.
— Этот не сдаст. Часть можно у него переплавить. Сделает простые браслеты или еще чего, можно и тут будет в скупку пустить. Весь остальной цыганский табор сольем в единую массу. Возьмем крепкую, толстую прогулочную трость. Высверлим сердцевину. Зальем внутрь золото. Сверху заглушим деревом, поставим набалдашник и покроем лаком.
Я выдержал паузу, наблюдая, как до парней доходит схема.
— Идет себе приличный молодой человек, — медленно проговорил Кот. — Палочкой по перрону постукивает…
— Именно, — кивнул я. — Ни одна собака не докопается до деревянной трости.
Васян расплылся в улыбке. Шмыга тихо, восхищенно присвистнул. Напряжение спало. Я решил, что пора забивать следующий гвоздь.
Сгреб пятитысячную пачку.
— Про общак все помните. Вот только мы больше не голытьба с Лиговки. У нас есть капитал, и капитал должен работать. — Выдержав паузу, я усмехнулся: — Но не все идет в общак, и на мелкие радости должно оставаться. — Я вытащил одну купюру и протянул Коту.
Он смотрел и не верил своим глазам. Сто рублей.
— Бери, — приказал я.
Кот протянул руку. Его пальцы заметно дрожали. Взял купюру, судорожно сминая край. Следующая бумажка отправилась к Васяну.
Он торопливо вытер огромные ладони о штаны, словно боялся испачкать царские деньги. Взял купюру двумя пальцами, затаив дыхание.
Спица просто стоял с открытым ртом. Когда я сунул деньги ему в карман штанов, он вздрогнул всем телом. Упырь взял свою долю молча, но его глаза остекленели, уставившись в одну точку.
Я окинул их холодным взглядом.
— Привыкайте, — чеканя каждое слово, бросил я. — Деньги — это не икона. Это инструмент. Способ достижения цели. Не смейте сходить от них с ума. Потратьте с толком. — Я скосил глаза на мелкого, который гипнотизировал бумажки в руках старших.
— И Яське на пряники отсыпьте. А то он сейчас слюной нам все доски прожжет.
Я обвел стаю тяжелым взглядом.
— Выживание закончилось. Мы больше не рвань, не голытьба! У нас есть будущее! Мы не подохнем в подворотне от голода или ножа!