— Красиво, юноша. Прямо как по писаному. Угнетенные сироты, злой жандарм, святая мученица. Но давай-ка сбавим пафос. Если все так серьезно, почему прислали тебя? Почему ваш хваленый директор сам пороги не обивает? Или эта ваша… раздавленная горем? С чего нам вообще верить?
Чехов промолчал, но чуть склонил голову набок.
Чего-то такого я и ожидал.
Нужна правда, но не вся!
— Анна Францевна прессе не верит от слова совсем. Вы же сами ее в газетах с дерьмом смешали, — ответил я, глядя прямо в глаза Дорошевичу. — Директор сутками из приюта не вылезает, пытаясь удержать этот тонущий корабль на плаву. А я здесь, потому что у меня язык подвешен. Я там по хозяйственной части помогаю, и это моя инициатива.
— И все же? — мягко, но настойчиво вставил Чехов. — В чем ваш мотив? Вы не похожи на восторженного альтруиста.
Бинго. Антон Павлович зрел в корень.
Я криво, невесело усмехнулся.
— Мой мотив, Антон Павлович, прост. Я защищаю себя и свой кусок хлеба. Документов у меня нет. И если приют закроют, вероятно, и не будет. Если генерал Зарубин закроет приют и выгонит нас на мороз, мне светит в лучшем случае Сибирь за бродяжничество, а в худшем — смерть под забором в первой же подворотне. По возрасту меня в другой приют уже не возьмут, перерос я этот возраст. Так что спасаю свою шкуру, господа. И шкуры остальных заодно.
Дорошевич удовлетворенно хмыкнул. Чехов задумчиво кивнул, признавая достойный мотив.
— Не верите моим словам? Ваше право. — Я бросил им вызов, переходя в наступление. — Проверьте. Потрясите своих информаторов. А дня эдак через четыре милости прошу к нам в приют. Сами своими глазами увидите сирот.
Влас Михайлович тут же сделал охотничью стойку.
— А чего это именно через четыре дня? — с ехидным прищуром процедил репортер, пытаясь поймать меня на слове. — Чтобы вы успели там полы с мылом вымыть, сопли вытереть и показуху устроить? Плавали, знаем!
Я посмотрел на него с удивлением, как на полного дурака.
— Влас Михайлович, ну вы как ребенок, ей-богу, — вздохнул я. — Во-первых, нам нужно уговорить купца Прянишникова присутствовать. Он человек торговый, гильдейский, у него время по минутам расписано. Его заранее приглашать надо, чтобы он вам лично рассказал, что видел, когда посетил приют впервые. А во-вторых…
Я выдержал театральную паузу.
— … Анна Францевна. Напоминаю, ваши коллеги так ее в прессе прополоскали, что она газетчиков на пушечный выстрел к себе не подпустит. Мне нужно время, чтобы ее уговорить. Убедить, что вы не очередные стервятники, а достойные люди, которым можно верить. На это уйдет пара дней, не меньше.
Журналисты переглянулись. Придраться было не к чему.
— Резонно, — наконец подал голос Чехов, поднимаясь со стула. — Четыре дня — достаточный срок, чтобы мы могли навести справки по вашим… сплетням.
— Добро. — Дорошевич хлопнул ладонью по столу, и его глаза снова загорелись азартом. — Мы проверим ваши слова.
— Тогда до встречи, господа. — Я коротко кивнул, направляясь к выходу.
Уже взявшись за медную ручку двери, я услышал за спиной голос Дорошевича, в котором теперь звучало не только предвкушение грандиозного скандала. Оставив господ журналистов в каморке, я шагнул обратно в суету зала.
Вырвавшись из прокуренной, гудящей редакции на улицу, я первым делом с наслаждением втянул воздух.
— Фух…
Куда теперь? Митрич, поди, по городу бегает, корчмой занимается и строителей ищет.
К Рябому? Ему еще пару дней надо дать помариноваться, пусть дойдет до кондиции.
Остается только Паланто.
Я зашагал по обледенелому тротуару, кутаясь в пальто.
И уже на подходе к нужному дому в голове щелкнуло, что заявляться с пустыми руками как-то неправильно. А в это время тем более. Как говорится, моветон и потеря лица.
Оглянувшись по сторонам, я заприметил пекарню и через минуту ввалился в нее. Прикупил сдобы и вышел, бережно прижимая к груди пухлый бумажный кулек с булочками.
В дверь я постучал уверенно, но открыли мне не сразу. Послышались торопливые шаги, звякнула цепочка.
На пороге стояла Мари. В простом домашнем платье, с перепачканными мукой пальцами и выбившейся из прически светлой прядью. Увидев меня, она буквально застыла с приоткрытым ртом. А в следующую секунду залилась такой густой краской, что хоть прикуривай, после чего сняла цепочку и распахнула дверь.
— Арсений… — выдохнула она, судорожно комкая в руках край передника. Ее глаза радостно заблестели, но тут же сменились девичьим укором: — А мы вас так ждали… Вы совсем пропали. Дедушка уже думал, что случилось страшное.