Твою мать. Я вдруг почувствовал себя неуклюжим восьмиклассником.
— Дела, Мари, — пробормотал я, неловко переминаясь на месте. Сунул ей в руки горячий кулек. — Вот, к чаю захватил.
Она просияла. Осторожно прижала кулек к груди, а потом вдруг оглянулась и, приблизившись почти вплотную, горячо зашептала:
— Дедушка… он завязал! Совсем! Бутылки выкинул. Только… — Она нервно сглотнула, в ее глазах мелькнул испуг. — Он теперь такой страшный бывает. То кричит из-за упавшей ложки, то плачет сидит. Руки ходуном ходят. Я его иногда прямо боюсь…
Я понимающе хмыкнул. Старику сейчас так крутит ливер, что врагу не пожелаешь.
— Это нормально, Мари. Организм яда требует. — Я ободряюще коснулся ее плеча, отчего девушка снова вздрогнула и покраснела. — Держится. Поите его сладким чаем, отпустит.
И Мари провела меня в мастерскую. Паланто ссутулившись сидел за верстаком. Выглядел старик паршиво: кожа приобрела желтушный оттенок, под глазами залегли черные мешки, а лоб блестел от холодной испарины. Но взгляд был трезвым.
— А, Арсений! — Он нервно дернулся при моем появлении. Попытался изобразить светскую улыбку, но губы лишь жалко дрогнули.
Трясущимися руками француз выдвинул ящик и выложил на сукно бархатный мешочек.
— Смотрите. Я лишь часть успел сделать. Еще почти половина лома лежит.
Я развязал тесемки.
Золото превратилось в простенькие, но увесистые гладкие кольца, серьги и толстые цепочки. Никаких вензелей и изысков.
Паланто нервно облизал губы.
— У меня… есть мысль. Вы понесете это торговцам. Вас там обдерут как липку. Дадут треть цены.
Он сглотнул, подаваясь вперед:
— Я могу сам сдать этот товар в ювелирные. Они возьмут как мои изделия. Дадут куда больше. Но… — его пальцы вцепились в край стола, — я возьму свою долю. Десятую часть.
— Договорились. — Я подвинул ему мешочек.
Старик судорожно выдохнул, на его лице появилось колоссальное облегчение.
— Но у меня к вам еще один заказ.
— Слушаю!
— Мне нужен цианид. Достанете?
— О, это пустяки! Через пару дней приходите, — отмахнулся ювелир.
— И стальной пуансон.
Я наклонился к нему.
— Чекан. Восемьдесят четвертая проба, двуглавый орел, инициалы какого-нибудь мастера. Ну и парочку иностранных, для солидности. Французские лилии или английского льва.
Паланто поперхнулся воздухом. Его глаза округлились.
— M-monsieur… — пролепетал он, вжимаясь в спинку стула. — Это… Это же… Вы с ума сошли⁈
— Я никогда не схожу с ума. Это все будет хорошо оплачено. А откуда оно появилось, поди разбери.
Наконец старик обреченно закрыл лицо руками и глухо простонал:
— Хорошо… Дьявол вас дери, мсье Арсений. Я сделаю.
На этой оптимистичной ноте нас позвали к столу.
Чаепитие превратилось в изощренную пытку.
Мари суетилась вокруг стола, как заведенная. Она поставила передо мной самую красивую чашку, пододвинула блюдце с булочкой.
Девушка то заливалась краской, утыкаясь взглядом в скатерть, то вдруг вскидывала глаза и смотрела на меня так… Что я едва не давился чаем.
«Твою мать. Она реально втюрилась. И что мне с этим делать⁈ Ей шестнадцать! У нас все было проще: купил коктейль, пригласил на медляк. Получил либо по морде, либо номер телефона. А тут? Улыбнешься не так — все! Обязан жениться! А мне с Паланто отношения портить нельзя».
Девушка потянулась за вареньем, и ее пальцы как бы случайно скользнули по моей руке. Мари резко отдернула кисть, ойкнула и снова покраснела.
Все. Мои нервы дали сбой.
— Ох, господи! — Я громко хлопнул себя по коленям, отставляя недопитый чай, и резко вскочил. Стул жалобно скрипнул. — Время-то! Время!
— Арсений, вы уже уходите? — Мари растерянно захлопала ресницами, в ее голосе прозвучало такое искреннее разочарование, что мне стало почти стыдно.
— Пора, Мари! Увы, дела! Простите.
Не слушая вежливых протестов француза, я пулей вылетел в коридор. Скомкано попрощался и выскочил, прыгая по ступеням через одну.
Только оказавшись на улице, я смог нормально выдохнуть. Выжил. С журналистами договорился, клеймо заказал, от малолетней невесты сбежал. День определенно был прожит не зря.
Обратный путь до приюта пролетел незаметно. Стоило мне юркнуть на лестницу черного хода, как морозный уличный воздух тут же сменился знакомыми запахами.
На чердаке я скинул пальто, а кобуру спрятал под матрас и спустился в приют.
Первым делом я завернул на кухню. Оттуда пахло едой: наваристым мясным бульоном и печеным луком. Даша, разрумянившаяся от жара плиты, радостно кивнула мне, утирая лоб тыльной стороной руки.