Шагнув в коридор, я замер.
Со стороны столовой доносились крики и вопли.
Переглянувшись с Васяном, ускорил шаг. Парни рванули следом.
Распахнув двери, мы ввалились в столовую.
Владимир Феофилактович стоял, побледнев и махал руками, пытаясь перекричать толпу.
Толпа из полусотни пацанов бунтовала.
— Сил нет тухнуть! — надрывался кто-то из старших.
— Сами свои полы мойте! — вторил ему ломкий голос.
— Батрачить не будем! Заперли тут нас, да измываетесь.
— Священника нет, причастия давно не было.
Орава заводилась от собственного крика, распаляя себя всё сильнее.
И тут из самой середины беснующейся толпы, из-за чужих спин, вылетел полный злобы вопль:
— А мы околоточному всё скажем! Скажем, что нет никакой свинки! Всё придумали, чтобы нас запереть, и мы тут сгнили!
Глава 19
Глава 19
Столько сил угрохать, чтобы тащить их. Чтобы не сдохли от голода. Рисковать башкой… А они готовы всё слить? Устали две недели сидеть? Заставили убираться и работать?
Меня накрыло бешенство, а глаза начала заливать кровь.
Втянув воздух, я шагнул вперед.
— А ну, пасти захлопнули, мудачье малолетнее! — рыкнул я, так что ближайшие парни аж вздрогнули.
Из меня рвалось то, что я сдерживал и закапывал как можно глубже в себя.
— Базланите, гниды⁈ Крючкам меня сдать удумали⁈ — продолжал я рычать. — Да я вас, бакланов тупорылых на мороз в канаву! Будете там за дохлую корку под портовых дрягилей ложиться! Я тому, кто к околоточному намылился, лично якорь в жопу плашмя забью и проверну три раза! Золоторотцы хреновы! Забылись⁈
Толпа с непониманием, а кто-то и со страхом на меня смотрел. Плевать, меня уже понесло.
— К Бабаю на блины захотели⁈ — оглядывал я толпу диким взглядом, перейдя на ор. — Я вас, шлемазлов штопаных, на ремни порежу! Вы у меня сейчас эти гребанные полы собственными языками вылизывать будете, от угла и до отбоя! А кто хоть раз пискнет кишки через ды́хало вытяну и узлом на шее завяжу! На дно Обводного канала пойдете ракам пузо чесать! Амба вам придет, усекли⁈
Навалилась такая гробовая тишина, что стало слышно, как в печи на кухне трещит полено.
Стоявшие у стены Васян с Упырем вытянулись по струнке. Глаза у парней стали по полтиннику, они даже дышать перестали. Владимир Феофилактович и вовсе побелел, как свежий снег и стоял с открытым ртом. Пенсне соскользнуло с его носа и звякнув о пуговицу жилета, закачалось на шнурке.
Сделав один шаг вперед, я впился в толпу взглядом.
— Ну? — лязгнуло металлом.
Пацаны синхронно втянули головы в плечи. Никто не издал ни звука.
— Кто там к фараонам лыжи навострил? — процедил я, буравя их. — Выходи выкидыш аборта. Покажись. Потолкуем.
Я сделал еще один шаг. Первые ряды инстинктивно подались назад, едва не опрокинув задних.
— Похвалят тебя, думаешь? — прошипел я. — По головке погладят, леденец на палочке дадут пососать?
Никто не ответил.
— Они закроют приют. А вас под жопу выкинут на мороз. Кому сильно повезет — распихают по другим богадельням, параши чистить да задницы под розги подставлять. А остальные пойдут на улицу. И тот же самый околоточный, к которому ты, дурашка, лыжи навострил, потащит тебя через месяц по этапу. Прям за жабры. А если не повезет — сдохнешь под забором от голода. Или замерзнешь насмерть у чужой парадной.
В воцарившейся тишине кто-то судорожно сглотнул.
И тут из самой гущи, из-за чужих плеч, прорезался неуверенный, срывающийся на петуха голос:
— А почему это на каторгу-то⁈ Врешь ты всё! Пугаешь только!
— Вру⁈
Меня снова начало накрывать, да так, что в глазах потемнело.
— А потому что бумаг у тебя нет, кусок ты собачьего дерьма! — рявкнул я. — Паспорта нет! Ты — бродяга! Беспаспортный золоторотец! А таким одно место в империи — Сибирь и кандалы!
Я выдохнул сквозь сжатые зубы, успокаиваясь. Пора было бить по больному.
— Вы нахрен никому в этом городе не упали! Сдохнете — даже дворовый пес не заскулит! Ни родителей, ни роду, ни племени! Вы — мусор под ногами! Когда Мирон с кассой сбежал, всем на вас было глубоко насрать! Жрать нечего было, все как крысы разбежались! А он…
Я резко выбросил руку, едва ткнув пальцем в дрожащего Владимира Феофилактовича. Директор вздрогнул, моргая покрасневшими глазами.
— … он один вас не бросил! Сам с голоду пух, ремень затягивал, свои последние синяги и жирмашники отдавал, чтобы вы тут не передохли! Жена больная, вот-вот от чахотки кровью захлебнется. А он здесь! С вами, ублюдками!
Шагнув вплотную к переднему ряду.