— Чего тебе? — буркнул он, перехватывая ящик поудобнее.
— Я тут у батюшки вашего был, — примирительно поднял ладони. — Вот и спросить хотел. Как вообще живется то здесь? Строго у вас тут? Батюшка ваш, отец Философ…
Парень чуть расслабил плечи, но взгляд остался серьезным.
— Строго, — кивнул он с гордостью. — Зато по делу. За пустое не секут, а за работу хвалят. Мы тут и ремеслу учимся. Я вот выйду и сразу на завод возьмут может и в мастера, копейка в кармане будет. А батюшка… отец Философ у нас правильный. Он и спросит, так что врать не посмеешь, и слово такое скажет… Не забалуешь с ним.
— Ясно. Добро, — я понимающе кивнул. — Бывай.
Пацан поудобнее перехватил свою ношу и зашагал дальше. Я проводил его взглядом и двинулся на выход. Вот она система, не то что была у нас.
Выйдя за ворота, я огляделся.
На перекрестке, выпятив грудь с медной бляхой и заложив руки за спину, возвышался городовой. Мимо, звеня сбруей и поднимая копытами снежную пыль, рысью прошел казачий разъезд.
Я заприметил вывеску чайной на углу и решил хлебнуть горячего, десяток шагов и я толкнул тяжелую дверь.
Внутри стоял душок, хоть топор вешай. В углу утробно гудел огромный медный самовар. За грубо сколоченными столами сидел рабочий люд, извозчики с красными с мороза лицами, какие-то мелкие приказчики.
Упав на свободный стул у заиндевевшего окна, я бросил на липкий стол пятак.
— Половой! — крикнул я пробегавшему мимо парнишке в грязном белом фартуке. — Чаю хорошего! И чтоб крутой кипяток!
Через минуту передо мной стукнул стакан в тяжелом металлическом подстаканнике и блюдце с двумя кусками колотого сахара. Обхватив горячее стекло, я сделал осторожный глоток. Чай отдавал дымом, но был безумно вкусным.
Я смотрел сквозь проталинку в замерзшем окне на петербургскую улицу и прокручивал в голове что еще надо успеть сделать.
Допив чай, я выбрался на улицу и остановил извозчика.
— На Садовую гони, братец, — бросил я вознице, запрыгивая в пролетку. — К пекарне Прянишникова, что с золотым кренделем.
Ехали недолго.
Спрыгнув на мостовую, я уверенно двинул к крыльцу, игнорируя суету.
Зайдя внутрь я осмотрелся, запах свежего хлеба и сдобы так и бил в нос.
— Эй, дядя! — окликнул я одного продавцов, который стоял с конторкой и пересчитывал лотки. — Управляющего кликни. Дело есть.
Тот смерил меня взглядом.
— А по какому такому делу? Я тут за всё отвечаю.
— По делу приюта, — ровно ответил я.
На его лице проступило понимание.
— Ба-а! Шаховского-то — протянул он, уперев руки в бока. — А мы уж грешным делом думали, померли вы там все или холера вас забрала! Две недели ни слуху, ни духу! Никто за сухарями не приходит! Хозяину докладывал намедни, что пропали сиротки.
— Живы мы. Карантин у нас был, — коротко пояснил я. — Но теперь порядок. По этому поводу и пришел. Хочу лично Федору Пантелеичу и Дарье свет-Ивановне поклониться за доброту их. И приглашение передать от директора нашего. Важное. Подскажешь, где хозяин квартирует?
Приказчик, удовлетворенный объяснением, хмыкнул и потер нос.
— Отчего ж не подсказать хорошему человеку. На Фонтанку ступай. Дом тридцать бис, с чугунными воротами и вензелем. Только Федора Пантелеича сейчас не застанешь, он на бирже хлебной до вечера торгуется. А вот супруга его дома должна быть.
— Добро. Завтра парней за сухарями пришлю, — кивнул я и, развернувшись покинул пекарню. На улице снова свистнул извозчику, который не успел найти нового клиента. — На Фонтанку, тридцать бис.
Купеческий особняк на Фонтанке выглядел основательно, под стать хозяину. Толстые стены, блестящие медные ручки. Дернув кольцо звонка, я дождался лакея. Услышав откуда я и зачем, слуга без лишних вопросов проводил меня в гостиную.
Хозяина, как и предупреждал приказчик, дома не оказалось. Зато, шурша тяжелой тафтой, в комнату выплыла Дарья Прянишникова. Всё такая же дородная.
Увидев меня, купчиха удивленно вскинула брови узнавая.
— Живой! А Феденька уж переживать изволил, что сгинули вы, сказывал перестали за хлебом приходить. Уж сам ехать думал, — протянула она, складывая руки на животе.
— Живы, матушка, вашими молитвами да сухарями, — я отвесил поклон. — Пришел извиниться, что пропали мы. Карантин у нас был. Зато теперь мы заведение свое преобразили кардинально.
Прянишникова поправила кружевной воротник.
— Ишь ты. И к чему мне сии известия?
— К тому, что послезавтра мы устраиваем первый открытый смотр, — я сделал шаг вперед, понижая голос. — Будут газетчики с аппаратами. Ожидаем нашу попечительницу Анну Францевну. А вы с Федором Пантелеичем наши благодетели. Как же нам без вас праздник открывать?