А вот замыкал процессию настоящий кряжистый, широкоплечий мужик в засаленном картузе и потертом тулупе. Кулаки — размером с хорошую пивную кружку, костяшки сбиты. Судя по бычьему, тяжелому взгляду, которым он из-под насупленных бровей обвел нашу компанию, мужик пришел лично проверить, в какой такой блудняк тащат его бабу на ночь глядя. И если что — готов был лезть в драку не раздумывая.
— Вот, Сень! — лязгая зубами, доложил Кот, вытряхивая из карманов бумажные кульки на стол. — Нашли! У нее свой младенчик недавно помер, молоко еще есть.
Баба, робко жавшаяся к мужу, вдруг увидела на столе крошечное личико Маши. И всё её смущение как ветром сдуло.
— Ох, Матерь Божья… — ахнула она, на ходу сбрасывая мокрую шаль.
Материнский инстинкт сработал быстрее любых уговоров. Она метнулась к столу, оттеснив девчонок. Иссушенная, тощая баба вдруг преобразилась — бережно подхватила пищащий кулек на руки и, совершенно не стесняясь присутствующих мужиков, торопливо распахнула ворот, доставая тяжелую, налитую молоком грудь.
Младенец судорожно ткнулся носом, заворочался и, издав слабый всхлип, присосался. В кухне раздалось громкое, жадное чавканье.
Я тут же тактично отвернулся к раскаленной печи, давая женщине уединение.
— Даша, — прохрипел я. — Там клюква. Мед. Вари живо. Кипяток нужен такой, чтоб горло обжигало.
Пока девчонки загремели кастрюлями, я сфокусировал взгляд на насупленном мужике. Тот мял в руках мокрую шапку, явно не понимая, что происходит: вроде приют, а командует пацан.
— На фабрике твоя работает? —спросил я, перекрывая стук собственных зубов.
— На ткацкой, — хмуро буркнул мужик, недоверчиво буравя меня взглядом. — В пыли да в грохоте. Пятнадцать целковых в месяц имеет, спину гнет.
— Уже вышла? — поинтересовался я.
— А куды деваться то? — буркнул он отварачиваясь.
— К нам пойдет работать?
— А вы чего предлагаете? Если надурите — я тут всё разнесу, мне терять уже нечего.
— Двадцать, — сходу рубанул я. — Двадцать рублей в месяц. Плюс теплая комната здесь, при приюте, и сытное питание. Её задача — только кормить эту малую и смотреть за ней. Спину гнуть не надо. Здоровье сбережет, в себя придет. Да и потом не погоним. За девчатами смотреть будет, да по хозяйствуй помогать.
За моей спиной громко, со свистом поперхнулся воздухом Владимир Феофилактович.
— Арсений! — зашипел директор, дергая меня за мокрый рукав. — Двадцать рублей⁈ Да содержание⁈
— Анна Францевна всё оплатит, — не оборачиваясь, процедил я сквозь зубы. — Я всё устрою. Да и выделила она уже, как и я.
Я снова впился взглядом в мужика. Тот был не дурак. Шестеренки в его голове со скрипом, но провернулись. Двадцать рублей чистыми, жена в тепле, харчи казенные, а значит, дома на еду тратиться не надо — сплошной прибыток в семейный бюджет. Бычий взгляд сменился цепким прищуром.
— Двадцать, говоришь… и харчи? — он крякнул, почесав всклокоченную бороду. — Ну, коли так… Дело-то богоугодное. Рябетенка опять же спасать надо.
Я сунул дрожащую руку в карман брюк и выудил оттуда гривенник и метнул его мужику. Тот ловко поймал монету на лету.
— Вот тебе десять копеек за хлопоты. Жену оставляешь прямо сейчас, ночью то кормить тоже надо. Договорились?
— По рукам, барин! — мужик довольно спрятал гривенник за пазуху, бросил последний хозяйский взгляд на жену, которая уже умиротворенно качала притихшую Машу-Мари, и, нахлобучив шапку, шагнул к выходу. — Ты это… корми дитё, Нюрка. Я завтра вещички какие-никакие занесу!
Дверь за ним захлопнулась. Но сил радоваться уже не осталось. Я тяжело сполз по горячей кирпичной стене, оседая на кухонный пол.
— Куда мы бабу с мальком на ночь глядя денем? В общую девичью спальню нельзя, там гвалт, мелкую застудят или разбудят, — прохрипел я, поднимаясь на ноги. Колени предательски дрожали, но я заставил себя выпрямиться.
— А если в лазарет? Там печь своя и чисто, — задумчиво пробормотал Владимир Феофилактович.
— Нормально, — выдохнул я.
Нюрка, укутав засыпающую Машу, послушно поднялась и пошла за девчонками. Я, придерживаясь за стенку, двинул следом.
В лазарете по-барски раскинулся Сивый, о котором мы и забыли.
Увидев меня, в сопровождении толпы баб с младенцем, аж поперхнулся.
— А ну, подъем, — выдал я, останавливаясь в дверях. — Освобождай апартаменты.
— Э-э! — возмутился Сивый, хватаясь за клюку.
— На чердак пойдешь. К пацанам под бочок, хватит прохлаждаться.