Стоящий у дверного косяка Дорошевич хищно усмехнулся. Карандаш репортера заскользил по блокноту.
— Какая фактура, господа, — язвительно прокомментировал журналист. — Сироты пекут хлеб, пока чиновники пекут доносы.
Председатель комиссии поперхнулся воздухом. Лицо Зарубина налилось свежей порцией дурной крови, скулы свело судорогой, однако ответить он не посмел. Генерал лишь передернул плечами и молча развернулся к выходу.
Взгляд генерала зацепился за массивный замок, висящий на двери кладовой. Он подобрался. Уж там то наверняка можно развернуться. Раз под замком, значит прячут чего-то.
— Немедленно открыть! — рявкнул старый служака, указывая на створку набалдашником трости.
Тудук-тудук-тудук, — сердце продолжало выбивать безжалостный ритм.
Губы пересохли, но на них проступила мстительная усмешка.
Вперед неуклюже выкатился Ипатьич. Старик захлопал себя по бокам необъятного тулупа, закатил глаза и принялся громко причитать:
— Ой, батюшки светы! Ваше превосходительство! Бес попутал, дыра в кармане, а память-то совсем девичья стала! Куды ж я его сунул, ключ-то окаянный⁈
Ипатьич устроил перед высокими гостями настоящий балаган. Он суетливо копошился, выворачивал подкладку наизнанку, крестился и охал.
Зарубин побагровел от ярости.
— Ломайте замок, мерзавцы! — заорал он на вытянувшегося по струнке городового. — Вы мне зубы заговариваете!
Однако акулы пера откровенно веселились. Дорошевич прятал смешок в кулак, наблюдая за колоритным дедом. Чехов деликатно тронул генерала за рукав шинели.
— Помилуйте, — интеллигентно попросил писатель. — Не пугайте старика до смерти. Дайте человеку минуту.
Наконец Ипатьич издал торжествующий вопль и победно выудил огромный ключ прямо из голенища стоптанного сапога. Железный язычок со скрежетом провернулся в скважине. Тяжелая дверь поддалась, открывая нутро кладовой.
Внутри царил безупречный порядок. Ровными рядами стояли мешки с мукой, высились холщовые кули с крупой, а на кованом крюке висел внушительный свиной окорок.
Задумка сработала идеально. Проверяющие настолько увлеклись балаганом Ипатьича и придирчивым досмотром провианта, что ни одному не пришло в голову поднять глаза выше, к лестнице на чердак.
Покинув кладовую, процессия неспешно двинулась по коридору.
Тудук-тудук-тудук, — сердце загнанно стучало.
С трудом удерживая равновесие, пришлось немного отстать и опереться плечом о холодную стену.
Навстречу инспекторам, прямо из-за угла, вынырнула Нюрка. Одной рукой она придерживала медный кувшин, а другой бережно прижимала к груди пуховый сверток. Наткнувшись на расшитые мундиры, молодая женщина испуганно ахнула и вжалась в штукатурку.
Зарубин отреагировал как гончая на свежий след.
— Это еще что за табор⁈ — рявкнул председатель комиссии, тыча тростью в сторону кормилицы. — Посторонние бабы в казенном учреждении? Младенец⁈ У вас по уставу прием только с шести лет! Нарушение!
Владимир Феофилактович открыл было рот, но слова предсказуемо застряли у него в горле. Вступать в бой пришлось мне. Оттолкнувшись от стены, я шагнул в круг света от окон.
— Никаких посторонних, ваше превосходительство, — голос прозвучал глухо, но твердо. — Перед вами официально оформленная штатная кормилица. А в свертке — подкидыш.
Генерал осекся.
— Нашли на ступенях в самую метель, — продолжил я, чеканя каждое слово. — Замерзала насмерть. Сжалились, взяли на обеспечение. А тут и Нюрка подвернулась. Она недавно свое дитя потеряла, от горя сохла, вот и взяла на себя заботу о сироте. Расходы и статус зафиксированы в бумагах, который сейчас как раз проверяет господин пристав.
Дорошевич мгновенно подобрался. Репортер нутром почуял хороший материал. Чехов поправил пенсне и уважительно кивнул, признавая в этом поступке деятельное, реальное милосердие.
Анна Францевна плавно приблизилась к Нюрке. Тайная советница откинула край пухового платка и мягко коснулась пальцами крошечной щеки.
— Бедная крошка, — тихо произнесла вдова.
Стоящая рядом чета купцов Прянишниковых дружно закивала. Дарья Ивановна умиленно прижала руки к пышной груди, а Федор Пантелеич солидно кашлянул, явно прикидывая размер пожертвований, которые стоит увеличить.
Вперед величественно выступил отец Орнатский.
— Нарекли ли младенца? — густым басом вопросил протоиерей.
— Марией, батюшка, — пискнула насмерть перепуганная Нюрка.