— А крещена ли раба Божья Мария?
— Никак нет… Не успели еще.
Священник расправил широкие плечи, возвышаясь над комиссией.
— Истинно христианский подвиг совершили вы, чада! — провозгласил Орнатский, осеняя сверток крестным знамением. — Я лично проведу таинство крещения. И отныне заявляю: сие богоугодное заведение находится под моим покровительством!
Словно подтверждая торжественность момента, Маша проснулась. Младенец недовольно сморщил личико и выдал оглушительный, требовательный вопль. Нюрка торопливо поклонилась господам и бросилась прочь по коридору, унося девочку.
Зарубин оказался загнан в угол. Возразить против спасения подкидыша на глазах у акул пера, спонсоров и высшего духовенства означало совершить самоубийство в глазах общества. Старый жандарм побагровел, сжал набалдашник трости до побелевших костяшек, но не проронил ни слова.
Делегация неспешно двинулась дальше по коридору.
Влас Дорошевич и Антон Павлович шли плечом к плечу, вполголоса обсуждали будущие статьи. Отец Философ благостно склонился к Анне Францевне, интересуясь планами обустройства. Чета Прянишниковых ловила каждое слово священника.
Зарубин вышагивал мрачнее грозовой тучи, а его подпевалы старались не отсвечивать.
Зембицкий же откровенно наслаждался развернувшимся театром абсурда, периодически бросая в мою сторону оценивающие взгляды. Доктор прекрасно видел картину целиком.
Впереди замаячила нелепая фигура. Из-за суеты в приют беспрепятственно забрел мужик в грубом овчинном тулупе. Незваный гость топтался посреди вестибюля, нервно комкая в заскорузлых пальцах засаленную шапку, и растерянно озирался.
Владимир Феофилактович нахмурился, выступая вперед.
— Вы чего-то хотели любезный? — поинтересовался директор, загораживая дорогу проверяющим.
Мужик сжался под прицелом десятка глаз.
— Дык… мне бы начальство какое… — сбивчиво забормотал он, переступая с ноги на ногу. Он неуклюже поклонился господам. — Спросить бы… Я ж намедни парнишку сюда вез. Прямо в самую метель лютую! Смотрю — без польта бежит, замерзает всклянь. Аж сам белый весь! А в руках кулечек орущий держит, с младенчиком. Он польто-то свое снял да ребятенка укутал, чтоб не померло дитё по дороге…
Мужик тяжело вздохнул и перекрестился.
— Вот я с утра нынче в церковь сходил, свечку за здравие их поставил. Переживаю сил нет. Ну как, выжил ребятенок-то? Да и парень сам как? А то весь белый был, не помер бы!
В коридоре повисла тишина.
Анна Францевна, совершенно не знавшая про реальное происхождение Маши, искренне и громко возмутилась:
— В санях? О каком парне вы говорите, любезный?
Мужик растерянно заморгал и его взгляд споткнулся о мое лицо. Физиономия извозчика мгновенно разгладилась, озарившись простодушной радостью. И он уверенно ткнул скомканной шапкой прямо в меня.
— Да вот же, барыня! Он самый! Я ж его с младенцем-то сюда в ночи и привез!
Глава 24
Глава 24
Тудук-тудук-тудук, — сердце отбивало оглушительный марш.
Воздух внезапно стал густым, я попытался сглотнуть, и едва смог протолкнуть воздух в легкие. Дышать было тяжело.
— Я же говорил! — торжествующий рев Зарубина резанул по ушам. Генерал едва не пустился в пляс от восторга. — Подлог! Кругом ложь! Ни одному слову верить нельзя! Наказать мерзавца!
Старый жандарм победно взмахнул тростью.
Но впереди выросла изящная фигура в темном платье. Анна Францевна не знала правды. Однако карать своих она могла только сама.
— Это мой воспитанник! — рявкнула вдова ледяным тоном. — И как его воспитывать — я сама разберусь! Если виноват — накажу так, как вам, генерал, и не снилось. Но трогать его я вам не позволю!
Тудук-тудук-тудук.
Колени предательски задрожали, грозя подогнуться прямо сейчас. Я попытался разлепить губы, чтобы выдать хоть какую-то связную отговорку, но язык отказался повиноваться. Из горла вырвался лишь сиплый, жалкий выдох.
Разрастающийся скандал прервал глухой удар.
Отец Орнатский ударил ногой по половице и шагнул вперед, нависая надо мной.
— Ложь — от лукавого, — прогремел священник, легко перекрывая гвалт. — Говори правду, чадо. Без утайки. Как было дело?
Дарья Ивановна Прянишникова испуганно ахнула, намертво вцепившись в рукав мужа. Сам купец нахмурился.
Акулы пера замерли. Влас Дорошевич и Антон Чехов даже перестали дышать.
Сердце отбивало глухой, болезненный ритм: тудук-тудук-тудук.
Дышать приходилось через раз.
— Шел от вас, Анна Францевна, — хрипло начал я, глядя прямо на вдову. Сил на эмоции не осталось. — Вышел. Метель стеной, извозчиков нет. Конки нет. Пошел пешком. На мосту через Фонтанку баба стояла. С кульком. Она и швырнула сверток вниз, прямо за перила. А в полете — плач. Я за ним, под мост. Там на снегу и…