Извозчик не выдержал. Простодушный мужик рванул на груди ворот тулупа и горячо, со слезой в голосе перебил меня:
— Истинный крест, господа! Он же считай в одной рубахе ко мне в сани запрыгнул! Пальтишком своим ребеночка укутал, чтоб не померзло и не померло дитё! Сам синий весь был, колотился! Думал, не довезу, помрет мальчонка прям у меня!
Зарубин понял, что все идет не туда.
— А почему в околоток не сдал⁈ — брызгая слюной, взревел генерал на весь коридор. — Зачем подлог в казенных бумагах устроили, мерзавцы⁈
Тудук… тудук…
Серые пятна перед глазами слились в сплошное мутное пятно. Пришлось намертво вцепиться в дверной косяк, чтобы не рухнуть под ноги комиссии.
— Какой околоток в такую пургу? — Я выплюнул эти слова со злостью. — Я дороги не видел, спросить не у кого. Притащил домой. В приют. Куда же еще? Нюрка тут, выкормила. Спасла. А в бумаги вписали, потому что смотр на носу. Я за нее в ответе. Куда ее теперь, такую маленькую?
Генерал готов был разразиться новой тирадой, но тут выступил Зембицкий.
Хирург сделал уверенный шаг вперед, плечом оттесняя председателя комиссии.
— Юноша еле на ногах стоит. Сами поглядите: мертвенная бледность, ледяная испарина, глаза красные. Он хрипит, а не говорит. Сложнейшее переохлаждение. Это абсолютное чудо, что он вообще жив остался, — холодно осадил его доктор.
Слова врача вбили последний гвоздь в гроб обвинений и крышка захлопнулась.
В наступившей звенящей тишине Антон Павлович медленно стянул с переносицы пенсне. Писатель, повидавший на своем веку немало человеческой грязи и боли, смотрел на меня со смесью глубокого уважения.
— Мальчишка замерзает насмерть ради брошенной души, — вполголоса, но так, чтобы услышали все, произнес Дорошевич. — Пока чиновники рыщут в казенных бумагах, чтобы его выгнать из приюта.
Журналист бросил на Зарубина уничтожающий взгляд. Это был даже не разгром. Это был готовый заголовок передовицы.
Дарья Ивановна Прянишникова громко всхлипнула и принялась промокать глаза кружевным платком, растроганная историей. Федор Пантелеич угрюмо сопел, поддерживая жену под локоть, и уже смотрел на генерала как на врага народа.
Отец Философ Орнатский, расправив широкие плечи, торжественно поднял руку.
— Истинно христианский подвиг, — раскатисто провозгласил священник, осеняя меня крестным знамением. — Бог всё видит, чадо. И дела твои праведные вознаградит.
Старый жандарм скривился, понимая: любой наезд на приют или лично на меня прямо сейчас выставит его бесчеловечным чудовищем.
На фоне этого, извозчик суетливо переступил с ноги на ногу. Осознав, что влез в какие-то высокие господские разборки, окончательно стушевался. Он судорожно скомкал свою шапку и виновато попятился к дверям.
— Не вовремя я, да? — пробормотал он, кланяясь. — Вы уж простите Христа ради, не признал… Пойду-ка я, пожалуй, господа хорошие…
Он развернулся.
Тудук…
Я всё же заставил себя разлепить непослушные губы. Слишком многое этот мужик для меня сделал, чтобы просто так дать ему уйти.
— Стой… — прохрипел я, превозмогая накатившую слабость.
Извозчик замер и обернулся.
— Как… как звать-то тебя, дядька? — язык заплетался, слова выходили смазанными, пьяными. — Заходи, проведать-то. И где… где найти? Я ж тебе за проезд… так и не отдал…
Мужик растерянно заморгал, а потом вдруг тепло, по-отечески улыбнулся.
— Степан я, барин. Степан с Песков… А долг-то… да какой там долг, Господь с тобой. Живи главное…
Тудук…
Я пошатнулся.
— Держать строй, юноша, — негромко скомандовал над ухом Зембицкий, поддерживая меня.
Анна Францевна, мгновенно выступила вперед. Лицо тайной советницы выражало идеальный баланс строгой добродетели и материнского всепрощения.
— Какое безрассудство, — покачала головой вдова, хотя в ее глазах плясали торжествующие искры. — Владимир Феофилактович, немедленно внесите девочку в списки. Я прослежу за ее судьбой и, возможно, позже переведу в личные воспитанницы.
Затем она повернулась ко мне.
— Но ваш поступок не отменяет того факта, что вы бессовестно солгали мне. За самоуправство и обман назначаю вам наказание, Арсений. Неделя без сладкого.
У меня едва не вырвался истерический смешок, но горло выдало лишь хрип. Страшная кара.