Я так всё это долго рассказываю, потому что иначе не будет понятно, что со мной произошло. Когда мне было двадцать два года, я приехал в Крым после того, как не был там много лет. Мы с сестрой ехали через Краснодар и видели поля спелых помидоров по пути к Тамани, видели сытых и наглых кубанских пограничников, ставших тем, кем они стали, пока нас не было в Крыму, видели магазин «Duty Free» на украинской стороне Керченского пролива (там продавалось украинское пиво, и я его выпил), видели крымские поля с сожжёнными солнцем подсолнухами. Мы вышли из автобуса «Керчь-Феодосия» на шоссе у пересечения с дорогой, ведущей в посёлок Ленино. Нас должен был встретить брат, мы ждали его, но он не приехал, и мы сели к таксисту. У этого перекрёстка всегда стоят машины, потому что здесь всегда останавливаются автобусы, это я потом уже понял. Я так давно не видел Крым, что долго рассказывал таксисту, что я увидел, и рассказал ему, что в Ленино жил мой дед. «Как звали твоего деда?» — спросил у меня таксист. Я сказал ему, как звали моего деда. «Я не знал твоего деда», — ответил таксист. Потом мы приехали в деревню Ильичёвку и встретили всех, кто в то время был ещё жив (тогда многие ещё были живы), и тех, кто жив до сих пор. Я пил водку, которую мне наливали в гранёный стаканчик по марусин поясок, так это называлось, когда он был полный. А вечером, уже в посёлке, мы пошли гулять, и нам показывали местные кафе, сделанные из железных вагончиков и из других будок, и мы пили украинское пиво. Оно казалось очень вкусным, вкуснее русского, — «Рогань», «Оболонь», «Славутич». И уже наступила ночь, а я отошёл в темноту, потому что туалетов при этих кафе не было, а потом ушёл ещё дальше, потому что я помнил старый рынок на том месте, где сейчас был парк из кустов и травы. Я всё узнавал и в то же время ничего не мог узнать, но там было очень уютно, и ночь была тёплой и со всеми сухими степными запахами. Я проснулся в траве почти утром от гудков маневрового тепловоза и долго не мог понять, где находится железная дорога; мне казалось, что она была везде. Но я не торопился её понять, потому что я знал, что всё равно пойму и найду дорогу домой. Утром я обнаружил, что потерял в той траве очки, которые незадолго до отъезда мне подарил друг. Я пошёл искать место, где спал ночью, но нашёл только белых коз, которые ели колючую траву и иногда кусты.
И восемь, и девять, и десять, и одиннадцать, и двенадцать минут после полуночи, и нет поездов ни в ту, ни в другую сторону, и ходят пассажиры вдоль пустынной платформы туда и обратно, и ходит туда и обратно и говорит по телефону молодая полицейская в форменной шапке, и говорит, и ходит, и говорит, и улыбается, и ходит, и наклоняется, и вдруг замечает на путях что-то, и идёт дальше, и говорит, и видит белобрысого полицейского в форменной шапке, и намекает ему кивком, и он наклоняется, и она наклоняется, и она указывает ему кивком, улыбаясь, и он тоже кивает, и уходит он, и возвращается с длинными клещами, и наклоняются оба, и вытягивает он — и прибывает населённый поезд с другой стороны платформы, и открывает двери, — и он достаёт широкое кожаное портмоне, и виднеются в нём бумаги, и уносит он портмоне под лестницу, в подсобное помещение, и она идёт вдоль платформы и говорит по телефону, и переходит платформу по диагонали, и незаметно, но убыстряет шаг, и заканчивает разговор, и когда она подходит к двери подсобного помещения, дверь открывается, и распахивается свет, и выходит изнутри дежурная по станции, и поезд набирает скорость, и в нём много разговоров, бесед, но все разговорчивые поочерёдно выходят на следующих станциях, и остальные склоняются, засыпают.
Это был мужчина с живым правым и вытекшим левым глазом. Фаланги его пальцев были синими и татуированными. Он сидел напротив женщины в грузном длинном пальто из искусственной кожи и искусственного меха. Сначала они пели песню. Он начал: «Ты рассказывал мне сказки», — а она соглашалась: «Только я не верила тебе». Потом он читал ей стихи. «Что ты смотришь так синими брызгами», — сказал он, а дальше многозначительно закивал. А потом он сказал: «А потом он с этой — с Дункан. Она испортила его. Испортила, испортила. Испортила». — «Да, испортила», — согласилась она. Потом он что-то говорил, а она что-то слушала, а потом он сказал: «Анапа, Алушта, Алупка. Сочи!» И ещё сказал: «Новороссийск! Я даже в «Орлёнке» был. Ты даже не знаешь, что это. Это же второй лагерь был после «Артека». Я там был капитаном сборной! После восьмого класса. Между классами». — «Да, я знаю, — согласилась она. — Я помню что-то такое. Это где он?» — «Орлёнок, орлёнок», — запел он, — «Взлети выше солнца», — запели они, и он сказал: «Это всё про него. У меня отец был гэбэшник, и мне тогда было двенадцать лет. Восемьдесят второй-восемьдесят третий год. Восемьдесят второй!» Старушка в драповом пальто, убиравшая со столов, села перед холодильником с прозрачной дверью, за которой стояли яркие маркетинговые ряды прохладительных напитков, и долго смотрела на стоявший внизу прозрачный круглый контейнер с органическим содержимым. Он был упакован в полиэтиленовый пакет. Она открыла дверь, взяла контейнер, положила в свою сумку и закрыла сумку. За дальним столом доедали из глиняных горшочков и допивали из пластиковых стаканов молодые бритые люди и крашеные девушки в красно-синих шарфах. Мужчина встал, и его правый глаз оказался справа совсем кровяным.