На следующий день он сказал, что мы пойдём на футбол. На стадион им. Лобановского, где «Динамо» будет играть с «Аяксом». Раньше я ни разу не был на стадионе. Иногда мы смотрели футбол по вечерам. И всегда болели за «Динамо». С Майдана стекались маленькие ручейки народа. В основном — пьяные мужики и подростки. Некоторые из них были с женщинами, но их женщины мало чем отличались от мужиков, они тоже были пьяными и кричали во всё горло. Менты стояли около зданий и «подпирали» заборы, они грели руки и глОтки чаем из пластмассовых стаканчиков. Было очень холодно. Где-то минус 15. По дороге я видел старух, которые продавали сиденья из поролона и шарфики. Наконец мы слились в общем потоке и подошли к турникетам стадиона. Он крепко держал меня за руку и тоже что-то кричал. Я не мог разобрать, что кричат все эти люди. Я — самый маленький в толпе, задираю вверх голову и смотрю, куда же мы попали. Кругом мужики сомкнулись плотными рядами, выдыхают пар и табачный дым.
На турникетах отсеивают самых пьяных, тех, кто уже вообще на ногах стоять не может. Забирают у них бутылки. Если пьяные возбухают и начинают махать кулаками, к ним подлетают менты и куда-то их уводят. Под кассами затеяли драку. У человека в длинном пальто несколько людей попытались отнять сумку, но за него заступились, и тогда в драку ввязались еще человек десять.
Один проворный мужичок низкого роста двинул человеку в длинном пальто по башке, и тот упал без сознания в снег. Вокруг его головы расцвел тёмный нимб. Сумка упала в снег. Из неё высыпались билеты. Он побежал к сумке и успел выхватить для нас два билета. Мы сели на центральную трибуну.
Слева, справа, вверху и внизу — сплошь пьяное мужичьё. Внизу скандировали: «С У Д Ь Я П И Д А Р А С».
Во время матча один лопоухий парень в кожаной кепке подхватывался с места и горлопанил:
— Ну шо ты дєлаеш йоптваю Шева, ну хто так грає?! Ну дэ тэбэ так навчылы, прыдурок ты?!
Его друзья поворачивались к другим болельщикам и улыбались. Они с любовью смотрели на храброго лопоухого парня, раздающего советы. Они смеялись над его смешными и не очень шутками.
Он сидел и молча лузгал семечки, сплёвывая их на пол. Иногда он закуривал сигарету и выпрыгивал с места, поднимая кверху кулаки. В тот вечер мы так и не увидели голов. Интересней футбола для меня было наблюдать за людьми. Вон тот в кепке лопоухий — где, интересно, он живёт? А вон пьяный старик с золотыми передними зубами — зачем он пришёл сюда? Есть ли у него жена? И пацан, который сидит выше меня, кричит:
— Черноту на хуй с поля! Бей негров! Черноту на хуй с поля!
Я представил, как он выглядит. И представил его негром.
В перерыве он принёс два чая в пол-литровых пластмассовых стаканах для пива. Вкуснее чая я в жизни не пил. Каждый глоток буквально согревал моё сердце. Потом старик с золотыми зубами разбил пустую бутылку из-под водки о голову человека на ряд ниже нас.
— Чертило, — сказал он. — Я ж йому казав шоб сєл на мicце!
Человек тот упал на ряд ниже на других людей. Когда его подняли, я увидел, что у него течет юшка из носа и головы. Кровь залила ему лицо. Он вытирал кровь и орал:
— Хто цэ зробив?!
Старик исчез.
По дороге домой мы встретили торчка Никитку и пошли греться в забегаловку, которая называлась «Чумацький Шлях». Там накурено, тесно и темно. Взяли два пива, а мне — чай. Мы как сосульки сидели и таяли в тепле. Никитка совсем худой, на лицо — серый, щёки усыпаны угрями. Глаза впавшие. Никитка рассказал следующую историю:
— В прошлом году 2 января взял билеты на Черновцы и пошёл на Московский вокзал. Иду себе дворами, закоулками, чтоб дорогу срезать. Бодун просто страшный, такой жёсткий бодун — из стороны в сторону шатает. Слышу, машина сзади едет. Поворачиваюсь — бобик ментовский. Иду себе дальше. Бобик вперед меня заезжает и останавливается. Выходят два мента — мордовороты, морды, как арбузы херсонские порэпа-ные. Спрашивают — кто такой, куда иду, откуда? А мне даже говорить тяжело — так сильно пил я вчера. Спрашивают документы. Я лезу в карман куртки за документами и в этот момент поскальзываюсь, ногами сучу по льду, чтоб не упасть. Они мне подсечку сделали, руки за спину заломили, в наручники закрыли. И мент один еще и сверху сел. Коленом в хребет упёрся.
— Лежать я сказал, сука!
Ага, а я и лежу. Щами в снегу, и думаю: «Ничего себе — решил папашу в Черновцах проведать». Перевернули меня и обыскивать начали. Ничего плохого не нашли. У меня даже травы с собой не было. Документы и деньги. Смотрят документы.
— Какого ж ты черта дёргался? — спрашивают.