— О господи… что же с ним будет, — зашептались доктора.
— Смотрите, что с его членом! — заорал военный.
И Костя увидел, как его член начал расти.
Член рос на глазах и коснулся плеча военного. Военный ударил член ногой. Костя вскрикнул от боли.
— Я вас всех тут трахну! — сказал член.
— Это не я сказал… это он! — заверещал Костя.
Член повернул головку к Косте.
— И тебя трахну, — сказал член и ударил Косте в рот. Военные схватили член и вытащили его изо рта Кости.
— Держите его! Держите его!
— Ай, не бейте меня! — попросил член. — Я больше не буду! Военные отпустили член и достали оружие.
— Не стреляйте! Не стреляйте! — попросили доктора. — Это бесценно для науки!
— Правильно, — сказал Костя, — нельзя стрелять в меня.
— Его можете убить, нам главное член оставить.
Военные снесли Косте голову. Его мозги размазались по белым халатам докторов.
Член отсоединился от бездыханного тела Кости и одним махом сбил с ног и военных, и учёных.
Военные начали стрелять, случайно попадая друг в друга и в докторов. Член выбежал из здания и сел в первый попавшийся космический корабль, корабль сразу взмыл в воздух и через секунду покинул атмосферу неизвестной планеты для женщин с неизлечимыми венерическими заболеваниями.
На губах члена играла саркастическая улыбка.
Она говорит мне:
— Видишь вон тот столик. Три парня. Пиво пьют.
Я говорю:
— Ага.
— Всё должно произойти очень быстро. Они футбол смотрят. Точнее, двое смотрят футбол. Один скучает. Ему с ними скучно. Он футбол не любит. Он и есть наша цель.
Один парень и правда стреляет глазами по залу. Смотрит на меня. Я отворачиваюсь. Достаю телефон и делаю вид, что разговариваю. Девять часов вечера. Бар переполнен. Негде продохнуть. Кислый запах пива и курева.
— Давай сейчас.
Я иду неуверенной походкой по направлению к их столику. Будто пьяный шатаюсь. Падаю возле их столика. Слышу, как смеются люди. Все смотрят на меня и те три парня… Они тоже смеются. Краем глаза я замечаю её руку. Худую и бледную руку с длинными пальцами. Она ныряет в боковой карман куртки, что висит на стуле. Парни ничего не замечают. Я поднимаюсь. Делаю круг по залу. Ловлю неодобрительный взгляд бармена и выхожу на улицу.
На улице очень холодно и темно. Вдалеке шумит автострада. Спустя минут пять она выходит.
— Тысяча гривен, — говорит она.
Мы едем ко мне домой на такси. По дороге заезжаем в супермаркет, берём вино. Она зачем-то покупает свечи. В доме горит только окно хозяйки.
— Тихо, — говорю ей. — Снимай обувь на половичке.
Хозяйка не любит, когда в коридоре оставляют грязь. Она не любит, когда приводят женщин. Мы крадёмся по лестнице на второй этаж. Половицы скрипят. Доносится плач ребёнка. Хозяйка высовывает крысиную мордочку из своей двери.
— Кто это? — недовольно спрашивает она. Близорукая худая старуха.
— Это я, тёть Лиль.
— Я знаю… кто это с тобой?
— Это моя сестра — Ира.
— Ага, — она закрывает дверь.
Мы заходим ко мне, и я поворачиваю ключ.
— Не включай свет, — говорит она.
Мы сидим в темноте. У неё длинные ноги и длинные руки.
— Зачем тебе свечи? — спрашиваю.
— Не люблю электрический свет.
— Ты у меня тоже что-нибудь украдёшь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что ты хороший и неудачник.
— С чего ты взяла?
— Живёшь в одной комнатке, в вонючем доме с хозяйкой… ты, наверно, еще и безработный?
— Нет.
— Дай угадаю: про себя ты называешь директора имбецилом, получаешь маленькую зарплату и на работе всех боишься?
— Ну не всех…
— А кого не боишься?
— Бухгалтера.
— Почему?
— Потому что она одинокая несчастная женщина с ребёнком и усами.
Она зажигает свечу.
— Ну что, будем трахаться? — спрашивает.
— Как-то не хочется.
— А кто с тобой в доме живёт?
— Хозяйка, я и семья…
— Что за семья?
— Да так, пацан залетел… молоденькая пара и трёхлетний ребёнок…
— Плачет по ночам?
— Орёт и плачет.
— Раздражает тебя?
— Очень.
— А хозяйка?
— Хозяйка — злая сука.
— Что думаешь дальше делать?
— Не знаю, что обычно.
— А что обычно?
— Поживу здесь немного, если поднимут зарплату — сниму однокомнатку.
— Домой не хочешь?
— В Гусятин? Что там делать… там от тоски повеситься можно. Я наливаю вино. Мы выпиваем. Она открывает дверь и выглядывает в коридор.
— А какая дверь семьи?
— Слева, самая последняя.