Она идёт по коридору. Скрипят половицы. Плачет ребёнок. Внезапно ребёнок перестаёт плакать. Она приводит его в комнату за руку. У малыша лицо, опухшее от плача. Под мышкой — красный самосвал. Она садится на пол под окном возле батареи и усаживает его к себе на колени.
— Родителей нет. Он там совсем один. Как тебя зовут, маленький?
Он молчит.
— Родители часто допоздна гуляют и приезжают пьяные. Или звонят утром хозяйке, чтоб та отвела его в садик.
— Как тебя зовут, хороший?
Не отвечает.
— Никитка его зовут, — говорю.
Она берёт его за ручку и рассматривает пальчики. Затем выпрямляет их. Никитка зачарованно смотрит на неё. Его глаза блестят в свете свечи. Всё еще полные невыплаканных слёз. Она зажимает ему рот и нос ладонью и откусывает мизинец. Он брыкается. Затем она откусывает безымянный, средний, указательный.
Никитка перестаёт брыкаться, и безвольное тело скатывается с её колен на пол. Она всё еще держит его за руку.
— Большие не люблю. Большие невкусные.
Она жуёт его пальцы. Хрум хрум хрум… Выплёвывает кости на пол.
— Ладно, — говорит. — Пойду к хозяйке.
Спустя минут пять она втаскивает хозяйку в комнату за ноги. У хозяйки из носа, рта и ушей тоненькими струйками льётся кровь.
— Ты мне пол испачкаешь, — говорю. — Что я завтра хозяйке скажу? И в коридоре тоже кровь?
— Ну, немного.
— Вот не люблю кого-то приводить. Грязь оставляют. Потом хозяйка ругается.
— Ничего страшного, скажешь ей, что это не ты.
Она выпрямляет костлявые пальцы хозяйки и лижет их. Затем сосёт перстень. Обручальное кольцо. Облизывает бородавку между указательным и средним пальцами правой руки. Я давно знаю эту бородавку: часто смотрел на неё на кухне, когда хозяйка стряпала.
— Хочешь мизинчик? — спрашивает.
— Нет.
— С чего-то же нужно начинать.
Она кладёт мизинец себе в рот и хрустит им. Чавкает.
— Не чавкай, — говорю.
— Не нравится?
— Моя бывшая девушка постоянно чавкала. Иногда мне кажется, что мы из-за этого и расстались.
— Хорошо, не буду…
Она обгладывает остальные пальцы.
— Ты голодный?
— Да у меня язва, от вина тошнит немного.
— Тогда идём на кухню. Я тебе что-нибудь приготовлю.
Я недоверчиво смотрю на неё.
— Не бойся. Я всё поняла. Ты честный. Не воруешь и не грубишь. Ты мне нравишься. Я приготовлю тебе самый пышный омлет на свете.
— Яиц в холодильнике нет.
— А у хозяйки?
Она шлёпает хозяйку по щеке.
— Эй, хозяйка! Что ж ты за хозяйка без яиц?
— Она в какой-то секте, там не едят мясо. Она мне однажды сказала, что яйца — это куриная течка, потому что человек развратил курицу.
— Какие глупости.
Мы спускаемся вниз. Она идёт со свечёй. Скрипят половицы. Кажется, на улице пошёл снег. Или это ветер поднял белую блестящую крошку с крыш и деревьев. «Наконец, у меня появилась хоть какая-то девушка, — думаю. — Тяжело быть одному». Все сейчас хотят многого. У всех странности.
Я спускаюсь в подвал и набираю в ведро картофель.
Она садится возле мойки и начинает его чистить.
— Как думаешь, у нас с тобой что-нибудь выйдет? — спрашивает.
— Думаю, да… вот только…
— Я тебе не нравлюсь?
Она выпрямляется в полный рост и задирает свитер. Расстёгивает лифчик. Полная грудь размера третьего. Острые тёмные соски. Такие желанные и родные.
— Что только?
— Ладно, проехали…
— Нет, скажи… я и сама уже долго никого не могу найти. Все какие-то дебильные. Машины, гоночки, мобилы, пиво, минеты, футбол, жратва, сауна, уги, боулинг, концерты, опера, дети…
— Ты не могла бы выковыривать чёрные глазки из картошки?
Ночь. Я печатаю халтуру для передачи про полтергейст. Утром нужно сдавать. В одиннадцать. Пришла Маша и села на кровать. За окном — ливень. Уже два дня льёт. В некоторых городах объявили чрезвычайное положение. Благо наша коммуналка находится на горе.
— Почему ты не спишь? — спрашиваю Машу и печатаю не отрываясь. История про то, как у одной домохозяйки из Чернигова в доме жили вонючие призраки кошек, и весь дом жаловался на бедную женщину. А бедная женщина пожимала плечами и говорила: «Я же не виновата, что вонючие кошки-призраки поселились именно у меня».
Маша сидит, глаза закрытые. Не отвечает.
— Почему спать не идёшь? — спрашиваю.
Она:
— Мне страшно.
Я:
— Мне тоже.
— Тебе не может быть страшно. Ты же большой.
Закрываю ноутбук. Передохнуть надо, минут десять. Чайник поставить.
— Большим тоже страшно… — говорю. — А где родители?