— Неужели я не ошибаюсь? — вдруг изумилась вслух княжна. — Да, да! Это он — Абдул-Махмет! Его бритая, как шар круглая голова!
— Селям-алекюм, приятель! — крикнула насмешливо Нина Бек-Израил. — Куда торопишься, бывший кунак? Или стыдно смотреть в глаза соседке? Постой же, остановись, когда тебе говорят!
В голосе Нины звучало что-то такое, что заставило татарина остановиться. И, косясь на зажатую в руке княжны нагайку, смущенно, без шапки, стоял теперь Абдул-Махмет перед нею.
— Ты что же это, стрелять в меня надумал? А? — зазвенел в темноте напряженный, как тетива лука, гортанный голос.
Абдул-Махмет был, уничтожен и сконфужен совсем.
— Кто стрелял?.. Никто не стрелял… Аллах видит… Пророк видит… — залепетал боязливо татарин.
— Оставь ты своего Аллаха и Пророка в покое! А лучше скажи, что это за приятель с тобой?..
И свет ручного Фонарика в руках Нины длинными лучами нащупывает второго беглеца, спрятавшегося в кустах. Перед нею мелькнуло угрюмое, виноватое лицо. Черные усы… Маленькие, бегающие глазки… И еще дымящаяся винтовка за спиной.
— Барантач! Горный разбойник! — отчеканивает княжна Нина, заметив и окинув презрительным взглядом жалкую фигуру притаившегося. — За что же ты стрелял в меня, разбойник?
Голос княжны теперь звучит гневом, а правая рука, вооруженная нагайкой, поднялась вверх, левая же держит револьвер наготове.
Тот угрюмо молчит, глядя в сторону.
— Ну же? Я жду, бездельник!
Абдул-Махмет видит прекрасно, что шутки плохи с княжной: она вооружена и вооружена прекрасно. Помимо револьвера у неё торчит из-за пояса рукоятка кинжала. А кто не знает, что названная княжна Джаваха владеет оружием, как лихой джигит? С такими не шутят.
— Никто не стрелял… Клянусь головою Пророка, никто, — начинает лепетать Абдул-Махмет, проделывая какие-то жесты своими толстыми пальцами.
— Зачем стрелять? Нечаянно разрядилась винтовка… Упал на землю… Курок задел и паф! — продолжает он сбивчиво.
Эго объяснение настолько забавно, что гнев Нины исчезает мгновенно. Она редко смеется, но сейчас её губы морщатся от улыбки.
— Ты не что иное, как безголовая овца! — говорит она спокойно. — Отлично знаю, что ты подговорил этого оборванца покончить с оскорбившей тебя, хотя бы и поделом, соседкой. Да только, видно, плохо владеет винтовкой твой наемник. Пошли его на выучку к твоему Рагиму. Авось дело пойдет лучше тогда. Ты видишь, Абдул-Махмет, и ты, тоже, оборванец, как тебя зовут, не знаю, что Нина Бек-Израил не боится вас. И даже из гордости не станет жаловаться на вас властям в Гори. Вместо жалобы, — вот что!
И на обоих посыпались удары нагайкой один за другим.
В воздухе щелкало и свистело…
— Убью! — раздалось из-за кустов, и оборванец, рванув винтовку, взял ее на прицел.
Но рука Абдул-Махмета во время удержала татарина.
— Аллах с тобой!.. Нельзя стрелять, когда она меня узнала… Беда будет… Тюрьма будет… — залепетал он по-татарски, весь дрожа, как осиновый лист.
Погас сразу электрический потайной фонарик, и снова воцарилась прежняя темнота. Княжна Нина слегка тронула Беса. Этого движенья было вполне достаточно, чтобы сметливое животное поскакало стрелой.
Через несколько десятков минут такой скачки раздался звонкий окрик за её спиной.
— Друг!
— Ты, Сандро?
— Я, друг. Я выехал к тебе навстречу. Мне показалось, что стреляли за виноградниками. Или меня обманул слух?
При блеске молнии Нина видит стройную фигуру юноши верхом на коне. Вот он, Сандро, всегда заботливый, преданный ей, предугадывающий малейшую опасность, ей грозящую… Нет, она не станет тревожить его, не смутит справедливым негодованием и гневом эту и без того встревоженного болезнью любимой сестренки и её отъездом душу, и не расскажет ему о только что случившемся с нею.
Теперь зигзаги молнии все реже и реже бороздят небо. Тучи расходятся понемногу, и бледный рассвет приподнимает черную пелену ночи, когда Нина со своим воспитанником подъезжает к воротам «Джаваховского Гнезда». Там все тихо. Все спит мирным сном за густою, живою стеною старых чинар и каштанов. Только тихо плещет под горою Кура да шарахаются в кустах встрепенувшиеся птицы.