Я заглянул ей в глаза с новым чувством. Она чудесный щедрый человек. И, несмотря на боль в шее, я должен был показать ей, что понимаю ее и восхищаюсь тем, какой она прекрасный, замечательный человек. Я поднял руку и погладил ее по щеке. Ее кожа была мягкой, теплой, и под ней пульсировала жизнь. Она посмотрела на меня с улыбкой и вновь положила руку мне на лицо.
— Ты такая красивая, — сказал я, — то есть слово «красивая» не выражает всего, о чем я говорю, может быть, в поверхностном смысле, только если иметь в виду нечто внешнее. В нем нет настоящей глубины того, что я называю красивым. Особенно в твоем случае. Понимаешь, я лишь сейчас понял, что именно ты делаешь, всю эту суету с желанием быть съеденной. То есть да, внешне ты тоже красивая, но это не то, о чем я хочу сказать. Только не думай, будто я тебе в этом отказываю: я понимаю, как это важно для девушки. Для женщины. Тебе восемнадцать, ты уже взрослая женщина. Это видно, поскольку ты приняла решение, что тебе делать со своей жизнью. И не собираешься сворачивать со своего пути, а это действительно взрослое решение, и я уверен: ты понимаешь все его последствия. Человек становится взрослым, когда научается принимать решения, осознавая их последствия и необратимость. И я восхищаюсь тобой. А еще ты, как я уже сказал, действительно очень, очень красивая.
Ее рука погладила мое лицо, а потом скользнула по моей шее под воротник рубашки и погладила мне грудь.
— Я понимаю, о чем именно ты говоришь, и ты первый из тех, кого я знаю, кто действительно понял значение всего этого для меня…
Она убрала руку с моей груди, чтобы взмахнуть ею в воздухе, указывая на то, что нас окружало, а я потянулся за ней и вернул ее на место, так как мне были приятны прикосновения Саманты и хотелось постоянно ощущать их. Она улыбнулась и снова погладила меня по груди.
— Это не просто понять, я знаю. Именно поэтому я никогда не думала о возможности с кем-то поговорить об этом, и именно поэтому я большую часть жизни провела в одиночестве, да, пожалуй, всю жизнь, откровенно говоря. Разве кто-то смог бы меня понять? Я имею в виду, если бы я кому-то сказала: «Я хочу, чтобы меня съели», — тут же началась бы всякая чушь про психиатров, и никто больше не считал бы меня нормальной, а я — абсолютно нормальная, и все это считаю нормальным выражением…
— Любви, — закончил я за нее.
— Ты понимаешь! — воскликнула она, и ее рука скользнула ниже, мне на живот, а потом вернулась на грудь.
— Господи, я знала, что ты это поймешь! Тогда, в холодильнике, я сразу почувствовала: в тебе есть то, чего нет в других. И я стала надеяться, что, возможно, мне удастся хоть раз до того, как это произойдет, поговорить откровенно с кем-нибудь, кто не станет смотреть на меня как на больного урода.
— Нет, никогда, ты ведь такая красивая, — сказал я. — Не знаю, как вообще можно про тебя такое подумать.
— Я не об этом, — попыталась возразить она.
— Я знаю, но нас делают такими, какие мы есть, наши внутренние побуждения. И нельзя думать, будто понял кого-то, если не учитывать все тонкости. А что касается тебя, то никто, если только он не полный идиот, не может, глядя на твое лицо, не подумать: «Что за невероятный человек» — и не увидеть твой прекрасный внутренний мир, который еще лучше, чем внешняя оболочка.
И поскольку я хотел, чтобы Саманта поняла все, а словами выразить это было невозможно, я притянул ее лицо к себе и поцеловал.
— Ты прекрасна и внешне и в душе, — сказал я.
Она улыбнулась потрясающе теплой и ласковой улыбкой, и я тут же поверил, что все будет хорошо.
— Ты тоже, — произнесла она и поцеловала меня.
На этот раз поцелуй длился дольше и вызывал чувство, которое было новым для меня и, по всей видимости, для нее тоже, но никто из нас не хотел останавливаться, пока она не вытянулась рядом со мной на полу трейлера, не прерывая поцелуя. Наконец она оторвалась от меня и сказала:
— Кажется, они что-то добавили в воду.