Но Николь не обращала на нее никакого внимания и продолжала задавать свои безнадежно общие вопросы. Постепенно я начал осознавать, что у нее получилось добыть очень неплохое описание. В этот момент она перешла к более частным вопросам.
— А какой у него был овал лица? — спросила она.
Свидетель посмотрел на нее непонимающим взглядом.
— Овал… что?
— Отвечай, — сказал ему Худ.
— Я не знаю, — смутился тот, и Николь злобно посмотрела на Худа. Он ухмыльнулся и вновь прислонился к стене. Она повернулась к Больной Ноге.
— Давайте я покажу вам несколько примеров. — Она достала большой лист, на котором были нарисованы несколько овалов. — Какой-нибудь из них напоминает вам форму его лица? — опять спросила она, и арестованные наклонились, чтобы повнимательнее изучить лист.
Брат Больной Ноги что-то тихо сказал ему. Тот кивнул и указал:
— Этот. Наверху.
— Этот? — переспросила Николь, указывая на один из овалов карандашом.
— Да, — подтвердил он, — этот.
Она кивнула и начала рисовать быстрыми и уверенными штрихами, прерываясь только на то, чтобы задать вопрос и показать картинку: какой у него был рот, уши, их форма. И так далее, пока на бумаге не начало проступать вполне определенное лицо. Дебора притихла и позволила Николь спокойно расспрашивать обоих мужчин. После каждого вопроса они тихо совещались на креольском, тот, который говорил по-английски, отвечал, а его брат подтверждал правильность сказанного кивком. Все это: двое в наручниках, тихо переговаривающиеся на креольском, и как по волшебству проступающее лицо — было поразительным зрелищем, и мне стало грустно, когда оно закончилось.
Но все же оно подошло к концу. Николь подняла альбом так, чтобы арестованные могли изучить получившийся портрет, и тот из них, который не говорил по-английски, согласно закивал.
— Это он, — сказал его брат и внезапно широко улыбнулся Николь. — Как магия. — Он произнес «мажия», но смысл был ясен.
Дебора до этого момента сидела в кресле, предоставив Николь возможность спокойно работать. Теперь она поднялась со своего места, обошла стол и заглянула в альбом.
— Сукин сын, — сказала она и подняла взгляд на Худа, который все еще прохлаждался поблизости с мерзкой ухмылочкой на лице. — Дай мне ту папку. Вон ту, с фотографиями.
Худ подошел к дальнему краю стола, где рядом с телефоном грудой были сложены папки. Он успел просмотреть первые пять или шесть, когда Дебора начала терять терпение:
— Быстрее, черт бы тебя побрал.
Худ кивнул, поднял одну из папок и принес ей.
Дебора рассыпала стопку фотографий по столу, быстро просмотрела их и, вытащив одну, протянула ее Николь.
— Неплохо, — сказала она, наблюдая, как художница сравнивает фото со своим наброском. Николь кивнула.
— Да, неплохо, — согласилась художница и посмотрела на Дебору с улыбкой. — Я молодец, черт побери. — Она кинула фото Деборе, которая схватила его и показала арестованным.
— Этот человек продал вам «порше»?
Парень с заплывшим глазом кивнул и сказал «Oui»[19] еще до того, как она успела задать вопрос. Зато его брат устроил целое представление: он пристально рассматривал фотографию, наклоняя ее для более детального изучения. В конце концов и он тоже сказал:
— Да. Точно. Это он.
Дебора посмотрела на них и еще раз спросила:
— Вы уверены? Оба?
И они оба решительно кивнули.
— Воп, — сказала Деб, — trés beaucoup bon[20].
Ее собеседники улыбнулись, и тот, у которого заплыл глаз, сказал что-то по-креольски.
Дебора посмотрела на его брата в ожидании перевода.
— Он просит вас говорить по-английски, чтобы он мог вас понять, — перевел он, улыбаясь еще шире.
Винс с Худом сдавленно фыркнули.
Однако Дебора слишком радовалась успеху, чтобы позволить такой мелочи испортить ей настроение.